Да разве ж смею я, ничтожный, выманивать тебя из дворца! Вот если бы, наоборот, ты повелел мне выманить тебя из-под дождя во дворец, тогда бы я попытался. Но разве ты сможешь согласиться на мое условие?" — «Смотри, о ничтожный! — рассвирепел мандарин. — Я — владыка и могу все. Вот я выхожу и становлюсь под дождь! Выманивай же меня обратно во дворец!» А мудрец тогда и говорит: «Славный мандарин! Я даже и не буду пытаться выманить тебя обратно во дворец. Ты просил меня поставить тебя под дождь. И я это сделал».
— Пошевеливайся! — грубо толкнули меня в спину. — А то тащится тут с таким блаженным лицом, как будто кокса нанюхалась.
— Образные у вас, однако, сравнения, — сказала я и вошла в большую, довольно безвкусно отделанную и обставленную комнату, основной упор в которой делался на одно: на помпезную роскошь. Отдельные предметы этой роскоши слабо между собой сочетались: к примеру, рядом с белым мраморным камином, выполненным в староанглийском стиле, соседствовал вульгарный кожаный диван, а стены украшали искусные копии работ великих мастеров в дорогих резных рамах.
Рядом с камином ни к селу ни к городу стояли два кресла, обитые пурпурной тканью, — из такой ткани раньше делали флаги пионерских дружин. В одном из кресел сидел мужчина в кожаной жилетке на голое тело. Жилетка не скрывала ни волосатой груди, ни мощных, как у профессионального землекопа, рук, ни отвислого уже брюха, вольной волной стекающего на брючный ремень.
Мужчина пил пиво и смотрел телевизор.
По всей видимости, что-то из демонстрируемого вызывало у него негодование, потому что он матерился, а в тот момент, когда в комнату ввели меня, швырнул о стену пивную кружку и заорал:
— Ну что за ересь?!
— Геннадий Геннадьевич, — обратился к нему Антон, — вот, привезли.
Матерящийся мужчина в жилетке выключил телевизор и медленно повернулся ко мне. У него был жирный круг лица и точечные свиные глазки, в которых плавал угрюмый интерес без признака, к счастью, какой-либо агрессии.
— А, ну-ну, — проговорил он. — Заходи, любезная, располагайся. Ну, как самочувствие после курортов-то? В нашей немытой России, наверное, и быть-то уже западло?
Ну, Москва, Питер — это еще куда ни шло, а вот в Тарасов приехать — это ты, подруга, дала шороху. Присаживайся, говорю.
Я машинально села. За моей спиной встал бешеный с переднего сиденья джипа, а чуть поодаль остановился Антошка-актер.
— Да, Алинка, давно ты в гости не заезжала. Я уж и забыл, какая ты на рожу смазливая.
Я прищурилась и задала вопрос, наверное, самый неудачный из того, что вообще могла произнести: