— А ты кто такой?
Мужчина откинулся назад и протянул неодобрительно:
— О-о! Короткая у тебя память после курортов стала. Или она пьяная, под наркотой, а, Тугрик?
Человеком с собачье-монголовалютной кличкой оказался тот самый рыжеволосый смуглолицый парень, что злобно крысился на меня в джипе. Когда толстый окликнул его, он с готовностью выступил вперед и рявкнул:
— Да нормальная она, Геныч! Вовсе не бухая и не под наркотой. Ты че, сам не помнишь, — она о здоровье своем заботливится!
Корявое неграмотное слово «заботливится» вместо «заботится» прозвучало наиболее зловеще из всего сказанного.
— Вот и мне так же кажется, — сказал толстый, — никакая она не бухая и наркотой не крытая, так что уважительная причина, по которой она может память потерять, у нее отсутствует. Вот когда у моей сестренки загул был, она, помнится, не то что тебя, Тугрик, который под ее милого косил, и меня, родного брата, не признавала. Говорила, что я Александр Македонский и даже какой-то там торт.
— «Наполеон», — напомнил Тугрик.
— Ага, точно, — кивнул толстый. — Что же ты, Алиночка, своих не признаешь? Я за тобой такое авто послал — королева французская позавидовала бы.
— Во Франции республика, — ни с того ни с сего сообщил псевдоочкарик, — пятая.
Там давно уже королевы нет.
— Ну, значит, английская, грамотей ты наш, королева позавидовала бы. Лучших людей своих я за тобой послал, — продолжал толстый, наливая себе вместо пива уже водки и выдвигая откуда-то большой поднос с различными закусками. — Вот Антоша-актер, например. С ним ты пока незнакома была. Но он — талант, в театре играл, в пьесах классических, Гоголей-Моголей разных. Кого ты там, Антош, играл? Этого, как его… Хлюстикова…
— Хлестакова, Геннадий Геннадьевич, — недовольно, но четко ответил Сусанин. — Хлестакова из пьесы «Ревизор» Гоголя. А никакого не Моголя.
— Ну-ну, еще меня учить будешь. Пока ты, Антоша, университеты и театры разные через себя прокачивал, я в другом образование получал: афганское военное называется. Два с половиной года. Ладно. Это сейчас к делу не относится. А вот, пожалуйста, небезызвестный тебе, Алиночка, Вилька Тугрик, — вернулся толстый к прежнему обидно-издевательскому тону, — он же Тугарин Равиль Ахнефович. Без пяти минут муж твоей лучшей подруги Иры Калининой, моей сестренки заблудшей. Поговорить не хочешь, а, Алиночка? Ведь я много для этой нашей встречи сделал, так уж и ты меня не обижай, не морщи губок своих напомаженных. Ну, что молчишь-то?
— А что мне тебе сказать, Геннадий Геннадьевич? — наконец-то разобравшись, с кем имею дело, проговорила я. — Я, честно говоря, до сих пор не понимаю, чего ради твои бойцы меня сюда приволокли.