с надеждой в голове,
и там мне дали рюмочку,
а я-то думал, две…
– Ну, можно и две, – отреагировал сразу я и принес Разгону еще одну рюмку, которую он аппетитно проглотил.
А следом последовали новые, в мгновение возникшие стихи:
За что меня обидели? —
подумал я тогда…
Но мне вторую выдали,
а третью?
Никогда.
– Почему же «никогда», – тут я как бы в шутку возмутился и сбегал, принес третью. И Разгон, поблескивая голубым глазом, поблагодарил и радостно принял вовнутрь.
Но слово осталось за Булатом.
Явились новые стихи и завершили прекрасное начало.
Смирился я с решением:
вполне хорош уют…
Вдруг вижу с изумлением:
Мне третью подают.
И взял я эту рюмочку!
Сполна хлебнул огня!..
А как зовут ту улочку?
А как зовут меня?
Эти стихи он назвал «Происшествие с Л. Разгоном».
Однажды заговорив о его прозе, я почувствовал, но опять же, в произнесенном исподволь, что, дескать, прозу его как-то… недопонимают, что ли. Как и стихи. Если честно, то помнят лишь песни, и когда ездил по Америке (заработок!), шумный успех, который его сопровождал, об этом опять же я знал из газет, не от него лично, был-то в основном среди бывших «русских, советских» – тех, кто сохранял ностальгию по прошлому, связанному с его песнями. Он не кривил душой. Так считал.
Но я о прозе.
Лично для меня его проза была составной частью всего его творчества и его поэзии, я наслаждался музыкой слов, начиная с небольшой автобиографической повести «Будь здоров, школяр!», опубликованной в известных «Тарусских страницах», и далее, до «Бедного Авросимова» и других, особенно исторических работ; ни у кого из наших современников не было такого глубокого, тончайшего проникновения в быт ушедшей эпохи, в стиль речи, в романтические характеры героев, в особое видение примет и черт Серебряного века.
Однажды где-то Булат имел смелость заявить, что мечтал бы быть помещиком и жить в усадьбе (за что долго обличали в печати!), я его внутренне понял и одобрил. Но более того, почувствовал, что мы оба с ним родом из того времени, потому он весь несовременен и щепетилен, особенно в том, что касается чести.
И потому так сильно резануло по сердцу, когда после томно высказанной неким красавчиком-комментатаром, с деревянной мимикой и искусственным голосом робота, фразы о безвременной кончине великого поэта тут же, без пауз, возникла на экране реклама с двумя обезьянами…
Что им, телебоссам, пары коммерчески оплаченных минут для молчания не хватало, чтобы дать своим слушателям пережить услышанное?
Но, видать, история с Чеховым, привезенным в гробу в Россию в вагоне для креветок, будет у нас повторяться всегда.