– Что это значит? – спрашиваете вы.
Летчик не отвечает. Он бежит по проходу в носовую часть самолета.
– Товарищи, пристегните ремень безопасности! – кричит бортпроводница. Голос у нее тонкий, с дрожью.
Вы чувствуете, что вас одновременно вжимает в спинку кресла и наклоняет книзу. Белый горизонт за окном перекашивается, превращается в диагональ. Перемещаются и тучи. Теперь они в левом верхнем углу иллюминатора.
Просыпается ваша соседка.
– Ой, чего это? – спрашивает она, хлопая глазами. – Будто в детстве, на санках с горы.
Возвращается летчик – с трудом, хватаясь за спинки кресел.
– Совсем беда, – шепчет он, наклонившись. Глаза круглые, остановившиеся. – Двигатели сдохли. И рация не работает. Оказывается, в нас молния ударила. Еще полчаса назад. Тогда пилот и курс поменял. Будет на реку сажать. Тут внизу прямой участок, километра полтора.
– Значит, есть надежда? – спрашиваете вы.
– Мало. В Казани пару лет назад командир сумел посадить «пассажира» на реку, но там была чистая вода. А тут лед, поверх него снег, торосы. Перевернемся.
Вы говорите:
– То есть мы сейчас погибнем?
Вам трудно поверить, что жизнь заканчивается. Всего минуту назад вы сидели, откинувшись на мягкую спинку, любовались видом из окна, думали о предстоящей к онференции – и всё? Больше ничего не будет?
– Не-е, не сейчас, – отвечает летчик. – Минуты полторы еще есть, а то и две. Наслаждайся жизнью, папаша, а потом нам кирдык.
Он издает странный, лающий смешок.
Мария Кондратьевна отложила дочитанную страницу и подняла глаза на слушателя.
– Итак, у вас полторы минуты до крушения. На что вы их потратите?
– Я… я не знаю, – ответил Антон Маркович. Он прикрыл глаза. Представил себя в падающем самолете. И что сейчас всё закончится. Конечно, он много раз воображал, как будет умирать, что ощутит у финального выхода, в состоянии ли будет думать. Ведь чаще всего человек перед смертью находится в сумеречном сознании или вовсе без сознания, либо же больному так плохо и больно, что не до рефлексий. Пожалуй, гибель, описанная в новелле, это привилегия. В самом деле, на что бы потратить оставшееся время?
– Если бы вы были верующий, вы бы помолились, – подсказала Епифьева. – Но вы не похожи на верующего. Или я ошибаюсь?
– К сожалению, неверующий. Мои родители считали религию вредным самообманом. Ну и обстоятельства моей жизни тоже не располагали к вере в милосердного Господа…
– Наверное, вы будете думать о дочке? Как она останется одна, без вас? – задала экзаменаторша следующий вопрос, тягостный.
– Нет, – болезненно покривился Антон. – Какой смысл об этом думать? Наверное, я попытаюсь подвести итоги своей жизни… Встретить конец с достоинством… Да, очень надеюсь, что не впаду в панику и не буду просто визжать от ужаса.