Он действительно предлагал мне убить собственного ребенка. Чудовищный, бессердечный выбор – родители или дети. И он предопределен, к сожалению. Люди всегда выбирают будущее, выбирают детей. Мучаются после, но выбирают. Чтобы потянуть время и от растерянности я стал молоть всякую чушь.
– Но… но… на что мы будем жить и где? Денег ведь не останется. Меня разорят, процесс IPO уже запущен, по судам затаскают…
Я запнулся. Родители или дети, прошлое или будущее? Выбор был невыносим, он сломал меня, я его уже сделал, но он меня сломал… Я сорвался, у меня снесло крышу, отказали тормоза, и я буквально впал в истерику.
– …да вы просто мне завидуете! – завизжал на всю яхту. – У самих духу не хватило что-то сделать. Отцу в Принстоне лабораторию предлагали в восемьдесят девятом, а вы отказались. Потому что трусы! Ни на что никогда не могли решиться со своей вшивой интеллигентностью. Ну как же, там все чужое, сотрудников в Москве бросить нельзя, Ванечка русский язык забудет. Да лучше бы я не знал его никогда. Что он мне дал, этот ваш русский язык, – гэбэшных кураторов?! Все это дешевые оправдания собственной лени и трусости! А теперь вы хотите мою жизнь засрать?! Не позволю, не дам, не допущу! Катитесь оба в свою гребаную Москву, в свой гребаный убогий Леонтьевский переулок и смердите там, пока не сдохнете. А я другой! Я смог, я решился, и мне удалось… А вы давайте, катитесь, видеть вас больше не могу!
Линда повисла на мне, пытаясь своими маленькими ручками зажать мне рот. Мать рыдала и трясла головой. Мол, нет, нет, нет, это невозможно, это не их сын, не их добрый и хороший мальчик Ванечка. А отец с каменным лицом все хватался за чемоданы. Они падали у него из рук, но он, как робот, снова поднимал их и снова ронял. Не позволял никому из команды помогать ему. Поднимал и ронял, поднимал и ронял…
Они уехали. Минут десять я бился на груди у Линды, бессвязно выкрикивая какие-то гадости, а потом успокоился и понял, что натворил. Ужаснулся, бросился звонить родителям, но они не отвечали. Тогда я рванул в аэропорт, строча по дороге эсэмэски с извинениями. Не успел. Они уже прошли пограничников. Пока покупал первый попавшийся билет, пока регистрировался и проходил таможню, их самолет улетел. Улетело оскорбленное мною прошлое, а я остался с будущим. С Sekretex – и еще с чувством вины. И с Линдой.
* * *
Смириться с происшедшим было невозможно, поэтому через несколько дней я вернулся в Москву. Опять писал эсэмэски и электронные письма с извинениями. Караулил у дома в Леонтьевском, приходил к матери в больницу и в институт к отцу. Несколько раз мне даже удалось их отловить, но они просто прошли мимо, не обратив никакого внимания на мои вопли. Но я не успокаивался, все гонялся за ними, и в конце концов отец мне ответил: