Зарко ругнулся во сне, Папуша вздрогнула и, на какое — то время настала долгожданная тишина, прерываемая лишь хрустом овса, легким постукиваньем копыт, да легким стуком дождя за стеной. Но эти звуки, после цыганского храпа, шумом назвать нельзя.
Дождь еще шел и за стенами шумел ветер, но рева и гула уже не было слышно и, стало быть, ураган прошел. Надо надеяться, что завтра — нет, уже сегодня, будет хорошая погода. Я решил, что не стоит ехать по мокрому лесу, лучше подождать до полудня — ветер сдует влагу с деревьев, солнце пригреет.
Положил голову, смежил веки и, уже в полудреме, услышал детский плачь. Подумав, что Папуша плачет во сне — может, плохой сон видит? — хотел ее разбудить, повернулся к девушке, но цыганка спала. Решил, что мне показалось и я принимаю за плачь лай какого — нибудь зверя или крик птицы. Говорят — лисы умеют лаять, словно ребенок. Есть еще птица выпь. А может — это не выпь, а другая птица? Кто в лесу водится и, какие звуки издает, откуда я знаю? Орут звери и птицы — пускай орут!
Но как только стал засыпать, плачь повторился. И, это был, именно плачь, а не лай лисицы, не крик выпи — совсем рядом плакала маленькая девочка.
Было темно и, только легкий отблеск луны проходил в дымоход над дверью, едва освещая дом. От того, что я увидел, мне самому мгновенно сделалось холодно — рядом стояла девчушка лет шести, в белой рубахе до пят.
Она тянулась ко мне, о чем — то просила, но ее языка я не понимал, хотя казалось, что отдельные слова где — то слышал. Но если и слышал, они звучали совсем по — другому. Но зачем понимать, если и все ясно без слов? Ребенок замерз и теперь доверчиво протягивал руки к взрослому дядьке, умоляя его помочь и согреть.
«Никакой девочки здесь нет!» — говорил мне разум, но сердце сжималось от жалости к ребенку, забытому в Черном лесу. Она так замерзла, что от нее от самой исходил холод, словно от льдинки! И я потянулся к девчушке, готовый укрыть ее и сберечь.
Я не знаю, что бы случилось потом, но на мои руки, протянутые к ребенку, забрался кот. Шоршик ткнул меня мокрым носом в лицо и запел кошачью песню.
Шоршик отогревал меня своим тельцем, закрывая собой от холода, а я, поглаживая его бархатистую шерстку, смотрел на девочку, разглядев — таки, что у нее совершенно белое лицо и, такие же белые — без зрачка — глаза.
Как это бывает с кошками — если им надоело сидеть, они спрыгивают и уходят, одаривая лаской кого — то другого — людей много, а кошек мало и, им надо успеть осчастливить всех. Так вот и Шоршик, спрыгнув с моих рук, подбежал к девчушке и принялся тереться о ее ноги.