После бурной ночи, падения со второго этажа, барон соображал туго. Но до него кое — что дошло. Поединок, при котором ты проиграл — это совсем не то, как если бы тебя выбросили из окна. Мог же барон сделать неудачный выпад, особенно, на пьяную голову?
— Вы правы, — нехотя кивнул Выксберг.
— А, вот еще что, совсем запамятовал, — полез я в кошелек, вылавливая там монету. — Это не вы обронили?
Выксберг посмотрел на мою руку, захлопал глазами, словно увидел невесть какое чудо и начал мотать головой.
— Н — не, не я…
— Нет, это определенно были вы, — начал я впихивать монету барону, а тот, сжав кулак, почему — то противился. Пальцы барона затвердели, как у покойника и мне не удалось их разжать.
— Барон, берите… — проскрежетал я сквозь зубы.
— Господин Артакс, я не мог потерять такую монету, — взмолился барон. Едва не плача, спросил: — Может, это была другая?
«Да чем же ему эта — то не угодила?! — разозлился я. — Фальшивая, что ли?»
Такого не должно быть. Все мое богатство уже проверено, взвешено и пересчитано Мантизом и его людьми, а я брал на расходы деньги местной чеканки. Посмотрев на монету, я крякнул. Понятно, почему Выксберг не хотел ее брать — это был не серебряный талер, а гольдгульден, с портретом короля Рудольфа — неизвестного здесь властителя, но золото остается золотом, изображай на нем хоть цветок, хоть двуглавого дракона. Почему он оказался в кошельке, я не помнил, но перепутать немудрено — что золотая, что серебряная монеты имели одинаковый вес. А ведь давно говорили умные люди — обзаведись разными кошельками, чтобы не путать монеты. Я уже не первый раз попадаю впросак — вспомнить того же шойзеля. Гольдгульдена было жаль — все — таки, двадцать талеров и, поспешно убирая его в кошель, вытащил на свет божий новенький гульденгрошен с профилем герцога Силингского.
— Эта?
Выксберг засиял ярче, чем профиль герцога. Бережно взяв у меня монету, барон прижал ее к сердцу:
— Господин Артакс, вы — благородный человек! Я приношу вам свои извинения.
Я кивнул и, не желая мешать радости барона, пошел к хозяину. Паташон, понурив голову, обреченно шагнул навстречу.
— Вот… — колыхнул он фартуком, заполненным разнокалиберными монетами — серебряными пфеннигами, медными крейцерами и неизвестной мне мелочью.
— Молодец, — похвалил я толстяка.
Собрав монеты в горсть, широко размахнулся и, как сеятель, развеял серебро и медь по гостиничному двору. Под изумленные взгляды собравшихся — а кое — кто уже кинулся ползать по земле и навозу, собирая деньги, я пошел к гнедому.
Пожалуй, пора окончательно переселяться в усадьбу.