«Ну иди ко мне, я тебя утешу, приласкаю тебя… Боже мой, Боже, да как же я по тебе соскучилась… Ну, иди, иди!..» — тяжело дыша, взмолилась она. И Царевич сделал шаг, и от движения этого между ног у него что-то пугающе мотнулось…
Сердце у нее екнуло, во рту стало сухо.
«Мамочка, да что же они с тобой там наделали!» — вскрикнула Василиса. Она кинулась к суженому своему и только теперь, когда груди ее тяжело всплеснулись — о, сколько хлопот доставляли ей эти по-бабьи большие, упругие, с крупными, в детский кулак, темно-вишневыми сосками, груди! — они, упав, неприлично шлепнули по сильному, ни разу не рожавшему телу, и только тут до нее дошло, что и она сама — нагая…
«Милый мой, — жадно прижимая к себе Царевича, простонала Василиса Сладострастная, — милый мой, любимый, до последней кровиночки родненький! Бедные мы с тобой, несчастные, разутые, раздетые, до нитки обобранные, обманутые! Ты — гол, как сокол, я — голая, как ведьма на Лысой Горе… Ах, обними, стисни меня неистово, как только ты это умеешь делать, больше никто, никто, мой самый сладкий, самый… самый единственный, самый из всех мужиков настоящий… Господи, иже еси, если сможешь, прости меня, дрянь ненасытную!..»
Кто из них двоих застонал — неведомо. Или это завыл ветер, пахнущий совсем уже близкой войной?..
Плечи у Царевича были костлявые, поросшие жестким звериным волосом. И пахло от него не Эдиком, ох нет, не родимым!..
Глухо заворчав, тот, кто прятался от нее за людскими ладонями, переступил на задних лапах, и Василиса вдруг с ужасом догадалась, что то самое, взболтнувшееся у него между ног, — это волчий хвост! Что не Царевича и вовсе даже не человека самозабвенно обнимает она, уже непоправимо глубоко с ним в чреслах соединившаяся, а лютого серого волчару, ночного хищника, колдуна-оборотня, волкодлака!..
Что-то неистово твердое, пекущее вонзилось еще дальше в тело ее и со скрежетом зубовным провернулось вокруг своей оси, и весь Божий мир, с горящей ночной степью и звездным небом, вокруг Василисы крутанулся, и еще, и еще раз…
И тут она жалобно вскрикнула и… очнулась на деревянных нарах камеры временного содержания.
Скрежетал замок. Дверь камеры со скрипом отворилась.
— И чтоб без фокусов, Семенова! — недовольным голосом сказал пожилой милиционер.
— И-и, какие же фокусы, серебряный ты мой, — рассмеялась вошедшая. — Никаких я фокусов не показываю, я гадаю. Хочешь, Иван, и тебе всю правду скажу?
— Но-но! Поговори мне! — испуганно отпрянул от цыганки сержант Пантюхин. Дверь с грохотом захлопнулась, снова скрежетнул замок, забренчали ключи.