Защищать на дискуссии эту позицию ячейка поручила Гамиду и Халиме. Но Гамиду в райкоме комсомола дали срочное задание направиться в район, Халима же в день собрания неожиданно заболела и только успела сообщить, что на собрание явиться не сможет. Тогда вдруг вызвалась выступить Телли: она, хотя и не партийная и даже не комсомолка, однако она не видит особой трудности в том, чтобы сказать слово против чадры — в том духе, как этого хочет комсомол.
Но вот Телли сидит в конце зала, смешливо перешептывается с Чингизом и, видно, вовсе не следит за ходом собрания.
Баджи посылает ей записку:
«Хабибулла говорит вразрез с нашим мнением — учти это, когда будешь выступать».
Записка возвращается с ответом Телли на обороте:
«Я не знала, что участвовать в дискуссии будет Хабибулла-бек. Мне выступать против него неудобно: он мне устроил стипендию, к тому же он хороший знакомый моего отца».
В досаде смяв записку, Баджи оглядывает присутствующих: неужели никто не ответит Хабибулле — так, как следует? Видать, робеют сейчас те, кто на собрании ячейки так решительно выступал и голосовал против издания декрета.
Слушая, как Хабибулла продолжает развивать свою точку зрения, Баджи, не сдержавшись, восклицает с места:
— Неправильно вы говорите! Декретом снять чадру нельзя!
Взоры присутствующих обращаются к Баджи. На лице у Хабибуллы появляется снисходительная улыбка: вот, оказывается, кто его нежданная оппонентка!
— Нельзя? — иронически переспрашивает он. — В Турции уже два года как законом запрещены чадра и феска! А ведь там не советская власть!
Упомянув о Турции, оратор оживляется. Правда, Турция уже не та, какой она была еще лет десять назад, привлекая в ту пору его симпатию, — младотурки разбиты, власть в руках кемалистов, и тот, с кем так запросто беседовал он у южных ворот дворца ширваншахов, не у дел, — но все же особой разницы нет.
— Если подобных успехов могли достичь принудительным путем в буржуазной Турции, скажите мне, молодые друзья, почему их нельзя достичь у нас? Что препятствует нам взять у Турции пример? — Хабибулла вызывающе оглядывает аудиторию, встречается с взглядом Баджи.
Проклятый Хабибулла! Все он знает, на все у него есть готовый ответ. Ведь это верно, что в Турции законом запрещены чадра и феска — она сама читала об этом в газете. И все же Турция… Баджи вспоминает Нури-пашу, кровавую полосу на щеке аскера, фонарь, на котором повесили старика.
— В Турции еще не то бывает! — восклицает Баджи. — Вы сами, наверно, хорошо помните. Но ведь мы не турки, а азербайджанцы!
В зале возникают сдержанный шум, движение, сочувственные возгласы. Хабибулла чувствует, что сделал промах: ему-то уж, во всяком случае, не следовало упоминать о турках.