– Слушай, Давид, а далеко до хутора ехать?
– Не, меньше чем за полдня доедешь. Я тебя с утра, на тропинку выведу, а дальше по ней прямо в хутор заедешь.
– А большой там хутор?
– Три хаты всего. Нестора, сына его старшего Дмитра, и брата его покойного.
– А с нами, в поход, кто от них ходил?
– Да никого не было, – Давид, зло сплюнул на землю, – казаки сраные, сын хоть в дозоры ходит, а Нестора, на аркане, никуда не вытащишь. Сидит на хуторе, мед с бортей собирает, коней разводит, да тропинку к вдове натаптывает. Отец, с него тягло брать начал, как с гречкосея. Сначала упирался, а потом привык. Так и живет.
– А у вдовы, кроме дров, не знаешь, что за робота? Может отсюда взять чего надо?
– Солома у нее на хате гнилая, перекрывать надо. Я бы сам, еще в прошлом году перекрыл, когда припас ей возил, да куда ее с детьми деть. Нестора жена, крик подняла на весь хутор, эта блядь, говорит, в мой дом, только когда я умру, зайдет, и не раньше. Говорил, в село с детьми завезу, поживешь у нас пару дней, знакомых повидаешь. А тетка Стефа, в слезы, не поеду, говорит никуда, я не нищенка, по чужим людям побираться. Так у меня ничего и не вышло. Дров навозил, нарубил, и домой поехал. Теперь тебе голову сушить, что с этими бабами делать.
– А солома, веревка, у нее есть на крышу?
– Все заготовила, еще в прошлом году все было, я проверял
– Добре, Давид, бывай, до завтра. Иван, удачи вам, даст Бог, свидимся.
– И тебе Богдан. Не забывай про самострел. Стреляй на шестьдесят шагов, каждый день, по двадцать раз. И помни. Татарчонку, отец, первый лук, в три года мастерит. Среди них, плохих лучников нет. Так что тебе через месяц, не на забавку идти, а на смертный бой. Как атаман тебе роздых даст, приезжай ко мне. Проверю тебя, как ты к бою готов.
– Добре Иван. Жди в гости.
Погрузив все свои пожитки и оружие на трех коней, направился домой, пора было уже разобраться, хотя бы с Ахметовым добром, которое так и лежало кучей, как я его бросил по приезду, только пояс боевой и взял оттуда. Заберу с собой в хутор, там и разберу, что оставить, а что на обмен, или на продажу пойдет.
Настроение портилось с каждой минутой. Это ощущение, наверное, может понять только змея. Так и у нее должно невыносимо зудеть, и сводить с ума, невозможность, содрать с себя кожу, перед линькой. И мне, как змее, невыносимо хотелось содрать с себя личину, и крикнуть всем, кто я, и откуда.
Что самое смешное, наши ассистенты, когда не пытались, с особым цинизмом, убить нас, читали нам всякие поучительные лекции. Одна из них касалась того, как тяжело, переселенному сознанию, жить под личиной другой личности. От этого портится характер, человек становится нелюдимым, раздражительным, конфликтным. Единственное спасение, немедленно бежать к психотерапевту, во всем признаваться. Он, скорее всего не поверит, зато можно выговориться. Каким идиотизмом это мне казалось, тогда, и сколь непреодолимое желание испытывал сейчас, рассказать, кому ни будь, правду. Понимая умом, что это последствия запредельно напряженной недели, в которой было, чересчур много нервов и крови, мне никак не удавалось взять себя в руки, и успокоить взбудораженное сознание.