каштана Иорам Саакадзе и Бежан Горгаслани яростно фехтовали, повторяя
поединок Автандила и Зураба. На каменной ступеньке, кутаясь в легкую вуаль,
Дареджан с гордостью следила за ловкими ударами сына и лишь изредка с
напускным гневом выговаривала за слишком азартные нападения. Облокотясь на
резные перила балкона, Русудан писала матери, княгине Нато Эристави,
послание на вощеной бумаге, обмакивая гусиное перо в золотые чернила. Она
приглашала приехать в Носте погостить и привезти Маро и Хварамзе из
Ананурского замка, где дочери ее продолжали жить ради горного воздуха и
приданого, над которым трудились двадцать крестьянок, вышивая от зари до
звезд шелками по кисее, золотом и серебром - по бархату и атласу. Русудан
сообщала о своем выезде с семьями "барсов" в Носте на жаркие месяцы.
Едва колыхались листья дикого каштана. Из глубины сада веяло тонким
запахом пунцовых роз.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Если бы князя Шадимана Бараташвили спросили, почему сегодня он так
тщательно одет, почему цирюльник с таким усердием придал его выхоленной
бороде форму ассирийского клина и надушил лучшими благовониями, - Шадиман
даже не смог бы сослаться на пятницу, ибо, несмотря на старания муллы и
уговоры Исмаил-хана принять веру Магомета, он так и не соблазнился случаем
усладиться множеством жен.
После утренней легкой еды в личных покоях, куда он ради сохранения
аппетита не приглашал ни царя Симона, ни Исмаил-хана, он отправился на
обычную прогулку по крепостной стене. Князь усиленно заботился о цвете лица
и крепком телосложении. Заботился о ясных мыслях: никто не должен в нем
найти горестную перемену, когда он вернется в Метехи. Что может быть смешнее
желтого лица, дрожащих рук и подгибающихся колен?! Разве с таким
омерзительным видом можно рассчитывать на уважение? Какой глупец фрескописец
мог сказать, будто облысевшая голова внушает страх? Или, что усы, свисающие
подобно кошачьим хвостам, приятнее пушистых колец, покоящихся на свежих
щеках. Для борьбы нужны не только твердость воли и кипучесть мысли, но и
изысканность.
Шадиман остановился у круглой башни ковровой кладки и пристально, как
ежедневно, стал вглядываться в очертания Тбилиси, стараясь угадать, что
делается за Метехскими воротами.
Сердце Картли находилось в пределах взгляда Шадимана, но оно было так
недоступно, что казалось бесконечно далеким. Словно он, князь Бараташвили,
укрылся не в Таборис-мта, а в иранской крепости и виденное им не более как