Он посмотрел на меня взором, исполненным гнева и испуга, и рот его раскрылся.
– Вы с ума сошли? – воскликнул он, стуча зубами от страха.
Даже теперь глаза его испуганно бегали по сторонам.
– Ничуть не бывало! – ответил я. – Но мне это место так же мало нравится, как и вам (что было отчасти справедливо). – А потому, скорее отсюда! Поворачивайте назад, или я не ручаюсь за последствия.
Он с покорностью ягненка повернул и поехал назад, не вспомнив даже о своих пистолетах. Я ехал вслед за ним, и через минуту мы уже были довольно далеко от «Дьявольского Капища», спускаясь по тому же склону, по которому незадолго перед тем поднимались. Но теперь ружье было у меня в руках.
Проехав около полумили – до тех пор мне все-таки было жутко, и, хотя я благодарил небо за существование на свете «Дьявольского Капища», я не менее был благодарен и за то, что убрался оттуда, – я приказал Антуану остановиться.
– Пояс долой! – коротко скомандовал я. – Бросьте его на землю и имейте в виду, если вы вздумаете обернуться, я выстрелю.
Мужество давно покинуло его, и он беспрекословно повиновался. Я спрыгнул на землю, не сводя с него дула своего ружья, и поднял пояс с пистолетами. Затем я опять сел на лошадь, и мы продолжали свой путь. Спустя некоторое время он угрюмо спросил меня, что я намерен делать.
– Ехать назад, пока не доберемся до дороги на Ош.
– Через час будет темно, – заметил он.
– Я знаю, – ответил я. – Нам придется как-нибудь приютиться на ночь.
Мы так и сделали. Пользуясь остатками дня, мы добрались до конца ущелья и здесь, на опушке соснового леса, я выбрал местечко, в стороне от дороги, защищенное от ветра, и приказал Антуану развести огонь. Лошадей я привязал поблизости костра. У меня был с собою кусок хлеба, у Антуана тоже, и в придачу головка лука. Мы молча поужинали, расположившись по обеим сторонам костра.
После ужина я очутился в затруднении: как я буду спать? Красноватый свет костра, падавший на смуглое лицо и жилистые руки негодяя, озарял также и глаза его – черные, злые, бдительные. Я знал, что он думает о мести, что он не задумается вонзить мне между ребер кинжал, если только представится к этому случай, – и мне представлялся только один исход – не спать. Будь я кровожаден, я нашел бы другой выход из затруднения и застрелил бы его на месте. Но я никогда не чувствовал склонности к жестоким поступкам, и у меня не хватало духа на это.
Обширность окружавшей нас пустыни, темный небосклон, унизанный золотыми звездами, черная бездна внизу, где клокотал и бурлил невидимый поток, своим ревом не нарушавший, а еще резче оттенявший безмолвие гор и небес, отсутствие всяких признаков человеческого существования вокруг – все это вызывало во мне какое-то благоговейное настроение, и я, содрогаясь, оставил греховную мысль, решившись лучше не смыкать глаз всю ночь – долгую, холодную, пиренейскую ночь.