Уже ночью, когда все спали, Матвейка тихонько шепнул Андрею:
– Ты мне теперь как брат вроде.
– Чего это? – удивился тот.
– Ты ведь меня спас.
– Угу, – пробубнил Босс и перевернулся на другой бок.
Утром команда решила, что оставаться в городе небезопасно. Собрав нехитрые пожитки, пацаны всей гурьбой отправились на вокзал, чтобы сесть в первый попавшийся пассажирский поезд.
Сели все, кроме Матвейки. Он пошел в туалет в здание станции. Вчерашний мент плохо бегал, но соображал хорошо. Он с раннего утра дежурил на вокзале, предполагая, что воришка попытается уехать из города. Криво усмехнувшись, милиционер перегородил своим животом туалетную дверь и, не дожидаясь, когда Мотя опомнится, свалил его на пол одним ударом. На сей раз он пристегнул один наручник к своему запястью и, ругаясь на чем свет, поволок Матвейку в отделение. Пацаны отъехали от станции две минуты назад. Ждать помощи было неоткуда. Мотя понял, что дела его плохи.
Валентина домчалась до дома слишком резво, видимо, гнев и обида добавили ей прыти. За Георгия она была готова отдать жизнь, ведь он спас от смерти ее ребенка. Добравшись до крыльца, Валюша вдруг затормозила и подождала Пашку, который невеселым шагом приближался к дому. Было очевидно: она что-то задумала. Шило понуро встал возле крыльца, ожидая распоряжений.
– Идем! – приказала Валюша. Он покорно побрел за ней. Валя повела его во второй дом, который был немного меньше, но более новый и светлый. Там жили они с Кирюхой. Комнаты были просторными, видимо, рассчитаны на двоих. Валя пригласила Шило войти и указала на стул. Пашка сел.
– У вас условия получше, – оглядываясь вокруг, промямлил он.
– Это детский блок, – отрезала Валентина и прочистила горло. – Слушай меня очень внимательно, потому что если ты еще раз скажешь плохо про Георгия, запомни: не увидишь меня никогда. Понял?
– Понял… – эхом ответил Пашка.
Ему действительно хотелось слушать Валюшу. Причем было совершенно все равно, что она говорила. Главное, чтобы была рядом. Однако то, что она рассказала сейчас, изменило Пашкино отношение к Георгию раз и навсегда.
Когда полгода назад Валентина привезла к Георгию задыхающегося Кирюху, тот сам уже был готов умереть.
– Мам, скоро меня Боженька заберет? – спрашивал он сквозь непрекращающийся кашель. Этот вопрос, похоже, стал единственным, который волновал мальчишку. Ему было так больно жить, что он хотел уйти из жизни. Георгий принял пацаненка и тут же начал его лечить. Дышать без кашля Кирюха начал уже через два дня, правда, во сне. Для полного выздоровления понадобилось полгода. Но это полгода жизни и борьбы за жизнь, а не борьбы со смертью, которая ежеминутно происходила в больнице. Валя знала, что врачи просто тупо ждали, когда у парня закончатся мучения. Да, они сочувствовали, сопереживали, пичкали таблетками и уколами, но фактически сделать ничего не могли. «Неизлечимое заболевание, – говорил седой, видавший виды профессор в очках, – мужайтесь. Мы сделаем все, что в наших силах», – и грустно покачивал головой. От этого становилось ясно, что в их силах не очень много. Валя готова была на любую сделку – хоть с Богом, хоть с дьяволом, лишь бы вылечить сынишку. Она проводила в больнице дни и ночи, помогала медсестрам и санитаркам, ухаживала за детьми, лишь бы ей раз решили находиться рядом с сыном. Она спала в развалившемся кресле, подставив под ноги стопку книг; иногда, сжалившись, медсестра разрешала ей прилечь на посту. Ей тем более сочувствовали, зная, что женщина – сама врач по профессии. На кухне для Валюши специально оставляли еду, но она почти ничего не ела. Единственный раз Валентина отлучилась из больницы, чтобы посетить церковь и помолиться за Кирюху. В церкви она не знала, к какой иконе ей встать, и обратилась к женщине, которая продавала церковную утварь. Та спросила ее, о чем будет молиться. Валя коротко сказала: