- Миколка!.. Эй, Миколка-а-а...
На горе, у часовни, бестолковая, потерявшая себя толпа. Все, разинув рты, смотрят широкими глазами на пожарище и, холодея, роняют, как в воду камни, жалкие слова.
- Ишь как садит... Ишь, ишь!..
- Придет, робяты... Ох, придет...
- Начинай молебну!.. Вздымай образа!
- Устина надо... Устина!
- Ушел Устин...
И уж стон стоит в толпе, голоса осеклись.
- Ищите Устина!.. Где Устин?!
- Ушел Устин...
Бабы слезно заголосили:
- Окаянные вы... Мучители вы...
- Замолчь!.. Ну вас...
А над тайгой разливалось море огня. То здесь, то там, словно из-под земли взрываясь, враз вставали огненные столбы и, качнувшись во все стороны, наплывали на деревню.
- Ой, край пришел... Ой, светы...
С пригорка видно, как росло и бушевало пламя, и в его пляшущем свете колыхалась и кудрявилась тайга, вся в зелено-темных тонах и переливах, а нависшая над пожарищем туча до краев набухла отблеском пламени.
На взмыленной лошаденке прискакал босой, простоволосый, страшный Пров:
- Мир хрещеный!.. Беда-а-а-а! Погибель!..
И опять помчался к своему дому.
- К речке, к речке выбирайся!.. На пашни!..
Скрипят возы, храпят, поводя ушами, лошади.
- Куда прешь? Легше!..
Собаки воют и бестолково, испуганно взлаивают, снуют со скарбом в руках бабы и ребята.
- К речке, к речке!..
А ветер упругим валом, волна за волной катит над деревней, весь в золотых искрометных огоньках. Он коршуном бросается попутно вниз, метет все голоса и звуки, крутит и выкручивает по ошалелым закоулкам, улицам.
Головни, как сказочные жар-птицы, взвиваясь ввысь, несутся, гонимые ветром, куда попало, и, сложив огненные крылья, садятся среди деревни.
- Осподи, мать владычица... Шабаш...
- Окульку возьми!..
- С зыбкой... с зыбкой!..
Засинела, занялась тайга и с боков. Кедровка золотым сжималась морем.
Обабок, согнувшись под громадным узлом, зажав под пазухами двух воющих ребятишек, торопливо бежал в гору, а возле него, не давая ходу, сновали четверо парнишек, голося:
- Тятенька, тятенька... Ой, мамыньки нету...
- Ай-ха!.. - орал Обабок, напрягая свои еще не проспавшиеся ноги.
Тимоха яростно бил в колокола и, прикусив язык, прислушивался к звону. Колокола зло пересмехались и дразнили Тимоху. Он размахнулся жердью и сразу сшиб два колокола.
- Что ты, окаянный... - зашипела ползущая на карачках Мошна. - Что ты?!
- А ты чего?
- Вишь, ползу... Сто разов окружу часовню - откатится огонь.
Столетний дедушка Назар давно за деревней. Он, шаркая ногами, тащит за хвост кота. Кот в кровь исцарапал ему руки, разодрал порты.