— Признай, — требовательно сказал Рун.
Луи многое мог бы сказать. Что Рафаэль соврал, и что Кадан в любом случае никогда не будет с ним… Но он представил, как снова лягут на стол пистолеты, и по новой завертится колесо, и вместо этого произнес:
— Да, ты выиграл, Рун. Ты меня победил.
— Хорошо, — Рафаэль или Рауль, или Рун — он сам не смог бы сказать в это мгновенье, как следует его называть — горько усмехнулся. Взял со стола чек и протянул ему. — Это все, что мне было нужно. Иди. Я надеюсь, что ты никогда больше не появишься в доме моего отца.
Рафаэль остался стоять, неподвижно взирая на дверь, за которой скрылись любовники. Он стоял так добрых десять минут, а затем крикнул:
— Гарсон, вина.
И получив свой напиток, залпом осушил бокал, не почувствовав ни вкуса, ни крепости.
Победа не принесла ему долгожданного торжества — даже теперь, когда она была кристально чиста.
Рафаэль не спал всю ночь. Поздним вечером прошедшего дня он покинул дом, и к тому времени, когда Софи запирала его дверь, спальня наследника была уже пуста.
Сначала он просто бродил по городу, пытаясь уложить по порядку ворох воспоминаний, кружившихся в голове. Первое из них — безупречно ухоженное, выбеленное старинной пудрой лицо Кадана Локхарта с губами, искривленными презрением, произносившее те же слова, что и наяву: "Я никогда не буду тебе принадлежать" — всплыло в его голове, когда перед лицом захлопнулась дверь небольшой съемной квартирки на одной из небогатых улочек позади рынка Грабен.
Рафаэлю сдавило грудь, и он с трудом сумел доковылять до скамейки в ближайшем парке, где какое-то время пытался вспомнить, давно ли в последний раз вдыхал опиумный дым — по всему выходило, что утром он не заходил ни в один притон. Только провел несколько часов за бесполезными уговорами Локхарта, который напрочь отказывался не только петь, но и смотреть на него. Затем проследил за кузеном, который отправился провожать драгоценного гостя, и понял все, когда они на несколько часов задержались в квартире вдвоем.
Рафаэль чувствовал себя идиотом и готов был немедленно утопиться в реке — но потом решил, что так просто не уйдет. Он должен был заставить брата заплатить за то, что тот предал его.
Теперь же Рафаэлю казалось, что он стремительно сходит с ума.
Лицо Кадана преследовало его, хотя сам юноша оказывался одет то в старинный камзол, то в рыцарский плащ, то в простую льняную рубаху, которую давно уже не надевали даже бедняки.
Ему требовалось разобраться в себе, и, переговорив с кузеном, Рафаэль направился на набережную.