— Лейла, я…
— Нет. Ничего не говори.
— Но…
— Наверное, мне пора положить трубку.
Тело оседает тяжелым мешком, когда я заканчиваю звонок. Телефон выскальзывает из моих ослабевших пальцев и с грохотом падает на пол. В оцепенении я сижу на диване. Трудно на чем-то сосредоточиться, когда внутри все вибрирует — в груди, в ушах, в животе и даже в руках.
Калеб не может быть геем. Я люблю его… Любила. В общем, не важно. Я представляла, как будет выглядеть наша свадьба, медовый месяц в Париже и наши дети: мальчик с фиолетовыми глазами и девочка с зелеными. Фантазировала, как бесчисленное количество раз мы с ним занимаемся любовью. Несмотря на то, что наш первый раз был катастрофой, я думала, что со временем все улучшится, как вино или… другой алкогольный напиток, о котором я сейчас думать не хочу.
Как он может быть геем?
Где-то вдалеке (или, может, внутри меня) я слышу какой-то грохот. Поднимаюсь, но стоять спокойно не могу. Я переминаюсь с ноги на ногу, как будто готовлюсь побежать. Куда-нибудь. Куда угодно. В мгновении ока я оказываюсь в своей комнате. И одеваюсь. Прямо поверх пижамных шорт натягиваю колготки. Потом гетры. Поверх пижамной майки — пушистый белый свитер. Потом фиолетовую шубу. Шапку. Три пары носков под зимние сапоги. Перчатки. И выхожу за дверь.
Даже метель легче переносить, чем мою пустую квартиру.
Он украл мой блокнот. Тот, где я написала свое стихотворение. И который был со мной в вечер импровизации.
Вот же засранец.
Почему я решила, что это он? Потому что я не идиотка. И перерыла всю свою квартиру. Мне даже пришлось убраться — дважды, — чтобы заглянуть во все уголки. Могу предъявить мозоли на руках в качестве доказательства. И стертые колени от ползанья под кроватью, когда я вытаскивала все, что там валялось.
Но синего блокнота на пружинке нигде нет.
Побродив вчера на морозе, я снова начала мыслить рационально. Обжигающий холод неплохо прочистил мозги.
Калеб гей. Парень, в которого я была влюблена всю свою жизнь, оказался геем, а я этого не замечала.
Я была поглощена собственными фантазиями и ни разу не удосужилась вынырнуть из них и посмотреть по сторонам. Насколько эгоистичным и не интересующимся никем другим должен быть человек, чтобы не понять, что его лучший друг гей? Господи, я же росла с ним бок о бок. Как я могла быть не в курсе?
Я сидела на лавочке — на которой впервые увидела Томаса — и долго размышляла. Потом плакала. Потом размышляла снова. И это продолжалось до тех пор, пока я не поняла, что сейчас замерзну насмерть. А когда вернулась домой, то поняла, что очень хочу что-нибудь почитать или написать стихи. Или и то, и другое.