— Это даже не обсуждается. Я не уверен, что отец сразу успокоится, но если и есть хоть малейший шанс, то только после гибели императора. И чем мучительнее она будет, тем ближе отец станет к вопросу обсуждения мира. Я так думаю.
— Прости, что не смогла убить его.
— И это на самом деле интересно. Почему, Даара? Если ты могла подобраться к нему так близко. Только не говори, что опасалась за свою жизнь.
— По тем же причинам, что мы уже обсуждали: его место займет кто-то другой, а твоему отцу вряд ли скоро доложат о произошедшем. Нас с тобой бы убили. Если его гибель и может остановить войну, то она должна стать известна каждому.
— Решение проще никак не становится.
— Давай просто поставим себе цель достичь мира. Жить легче, когда есть цель. Хотя бы будет за что умирать.
— После перерождения, Даара, мы снова будем постоянно рядом? Как думаешь?
Неожиданная смена темы. Но Криит лежал на спине и рассматривал звезды. Иногда, когда смотришь на звезды, мысли спотыкаются о них и произвольно меняют курс.
— Не знаю, сын вождя. Разве такое возможно?
— Надо будет спросить у шаманов. Я бы хотел, чтобы мы были рядом. Поражаюсь, что до сих пор никогда этого не осознавал.
— Криит… — я не закончила.
— Что, Даара, ну что?
Сказал нервно — это напряжение, накопленное за несколько дней, начало закипать, словно только ждало повода. Криит сел, потом вскочил на ноги, подошел ко мне и рухнул на землю рядом. Сидел, не касаясь, лишь вглядываясь в лицо:
— Я смотрю на тебя, Даара, как никогда раньше не смотрел. Подожди! — он остановил мое возражение. — Я ведь не прошу ничего, просто говорю… Это так давит внутри, что я сойду с ума, если не скажу это вслух.
— Тогда говори.
— Я вчера ночью всерьез думал о том, что было бы хорошо, если бы меня убили на этой земле. Она чем-то неуловимым прекрасна.
— Ты до такой степени не хочешь возвращаться домой?
Он опустил голову:
— Не хочу. Потому что я оказался не таким сильным, как раньше думал. Или все же тикийская бойня свела меня с ума, а последствия проявляются только сейчас. Разве мы, все, кто оттуда вернулся, можем быть уверенными в твердости своего рассудка?
Я не сдержалась, потянула руку к его лицу, чтобы прикосновением успокоить. Но мое прикосновение было лишним. Он со всего размаха ударил по моей руке, а потом сразу схватил ее и прижал запястьем к губам. Да сколько можно мучиться от условностей? Второй рукой я обхватила его за шею и потянула на себя. Во взгляде мелькнула паника, на грани ужаса, но он вряд ли был способен сопротивляться.
— Даара… Я хочу сделать то, что мы уже не сможем исправить.