– Прошли и забыли, – я резко повернулась. – Девочка несовершеннолетняя и без семьи. И без защиты старшего. Узнаю – прибью нафиг, ясно?
Братцы переглянулись и кивнули.
– Вот ваш ключ. Номер – восьмой. Рюкзаки бросили, руки помыли и на кухню. Всё, что на плите, – ваше. Закончите – зайдите. Поговорим.
И закрылась у себя. Разулась, расстегнула куртку, вдохнула-выдохнула и ощутила себя напряженной донельзя. Тронь – «зазвеню», закричу, сорвусь в ненависть... Нашарив в чемодане склянку с успокоительным, я выпила залпом всё зелье – ударную трехкратную дозу, включила компьютер и проверила почту. Верховная молчала. Дело замерзшей ведьмы пока не прислали. Руна спала, свернувшись клубком у шкатулки, и на мое появление не реагировала. И сбежать бы... да от себя, как известно, не избавиться.
Пошуршав бумагами, я рассеянно перебрала свои заметки. Вопрос ребром: говорить братцам, что здесь происходит, или нет? Если рассказать, то можно подключить к делу, «лисы» – мастера разнюхивать и выслеживать. Но это опасно. Они же несовершеннолетние, слишком нестабильны. Учуют интересную и зловещую странность, сорвутся – и всем нам хана, включая Натку. Я не умею так, как она, предугадывать их настроение и предсказывать действие, пресекая его на корню. А если промолчать... Кто знает, не будет ли хуже. Да, не «накормишь» – сами пойдут искать. И найдут на мою голову. За пару часов – легко, а уж за три-то дня до отъезда...
К тому времени, как крестники затоптались у двери, шумно сопя и обсуждая мысленно стратегию общения, я решила всё рассказать. И запретить, используя влияние опекуна, любое вмешательство без просьбы, если придется. Только с ними мне тут проблем не хватало.
– Заходите, открыто.
Они зашли и замерли на пороге. Я вздохнула про себя. Поняли, как напортачили, теперь любой своей инициативы боятся, даже простейшей... И вроде хорошо, что поняли, да мне от этого ни холодно ни жарко.
– Ребят, хватит. Вы ж не дети, чтобы я каждое ваше движение контролировала и каждым шагом командовала. У меня есть свои дела, у вас – свои. Договариваемся и расходимся.
Братья разулись и по-турецки сели на пол, а я взгромоздилась на стол и рассказала. Всё, как есть – и про суть дела, и про подвал, и даже про Карину с кошкой. Со своими я привыкла быть честной, даже если «свои» давно таковыми не считались. Не считались – но всё же были. Я смотреть-то на них не могла – воспоминания накрывали резко и болезненно, отвлекая... но внутри ощущала забытое тепло. Больше не одна. Семья рядом.
– Нам в спячку залечь? – проницательно спросил Филька, когда я закончила. – И не мешать?