- Ему там будет лучше,- упрямо повторила Аня.- Я знаю, ему там будет лучше. Я вас очень прошу.
- Он что, ваш родственник?
- Нет, но... мне это очень нужно. Я должна быть с ним вместе,отчаянно сказала она, решившись с этой минуты на любые слова, к каким бы он ее ни вынудил, и на любые признания, даже ложные.
Главный врач считал в порядке вещей то, что у его сестер и санитарок бывали романы с выздоравливающими, и не преследовал их, присвоив себе лишь право беззлобно, но грубовато шутить над этими маленькими тайнами. Но с такой откровенной, бесстрашной просьбой к нему обращались впервые.
Он растерялся от неожиданности и от взгляда Ани, смотревшей на него с такой свирепой надеждой, что он почувствовал себя почти как за операционным столом во время трудной операции.
Он должен был решать судьбу чужой жизни - это было ясно. Здесь нельзя было отвечать: "Посмотрим, как он себя чувствует", или: "Это не положено по правилам", или: "Надо подумать",- и, к чести его, ему не пришло в голову сказать ни одной из этих фраз. Ему оставалось сказать только "да" или "нет", и он сказал:
- Да, хорошо.
Разговор оказался неожиданно коротким. Ни он, ни Аня не знали, что говорить дальше, особенно Аня, приготовившаяся к отпору. Она полминуты растерянно постояла против него и, даже , не поблагодарив, вышла.
Через час Сабурова в маленьком докторском "газике" перевезли на другой конец деревни - на выселки, в один из стоявших у самой воды домиков. Ниже домика протекала вода - спокойная, медленная и зеленая. Это был один из бесчисленных рукавов волжской Ахтубы. От воды к дому маленькой аллейкой поднималось несколько низкорослых ив. И вода, и оголенные деревья, и вросший в землю маленький домик показались Сабурову почти такими же тихими, как госпиталь.
В комнате, разгороженной на две половины - чистую и черную,- тоже было тихо. Тихо посторонился у дверей встретившийся им мальчик, тихо сидели за столом две покрытые черными платками немолодые женщины - хозяйка избы и мать Ани. Это начавшееся в госпитале ощущение тишины неизменно оставалось у Сабурова все десять дней, которые он здесь прожил.
Когда он вошел в избу, поддерживаемый под руки Аней и санитаром, хозяйка, степенно поклонившись ему, сказала: "Милости просим", а мать Ани сначала всплеснула руками, потом сказала: "Господи!", потом: "Ой, до чего же вы переменились!" - и только после этого: "Здравствуйте".
Санитар посадил Сабурова на широкую крестьянскую лавку у стола и остановился в сомнении.
- Ничего,- сказал Сабуров,- дальше сам дойду. Спасибо.