- Почему вы делаете всё это? – тихо спросила я, когда Воронов поставил передо мной дымящуюся кружку с ароматным чаем.
- Потому что, хочу, - просто ответил Вадим, тщательно нарезая ломтики красной рыбы. Я наблюдала за этим процессом и понимала, что даже ковыряния в рыбе, которая стоит приличные бабки, мне кажется красивым. Длинные пальцы умело управляются с гибким ножом, отделяют филе от шкурки и нарезают, почти, что одинаковые кусочки. – Бери, - Воронов протянул мне тарелку с рыбой, - сейчас хлеб подам.
- Знаете, когда я впервые вас увидела, то подумала, что вы такой же урод, как и все те, кто живет в богатстве, - не знаю, почему вдруг решила разоткровенничаться.
- Это правда, - с кривой усмешкой ответил он. – Просто сейчас не вижу смысла вести себя так, - он подал кусочек белого хлеба.
- Почему? Ну, в смысле, не боитесь впускать в свой дом, девку с улицы? Мало ли что у меня на уме, - я прямо рукой взяла рыбу и отправила в рот, морской солоноватый вкус мне понравился.
- Я уже понял, если ты хочешь что-то выкинуть, то делаешь это, не раздумывая, а раз ведешь себя смирно, то опасаться нечего, - Вадим сел напротив меня и закинул в рот несколько ягод малины.
Он был прав, и мне вдруг стало так стыдно. Я не была уверена в том, что мне нравится быть такой понятной и легко читаемой для этого человека.
- Ну, какая есть, - жму плечами. – В детдоме меня не особо любили за такую импульсивность.
- Ты мне расскажешь о происхождении твоей татуировки? – Воронов глянул на мою правую руку.
- Зачем? Такая история вас уж точно не развеселит, - я продолжила с аппетитом поедать рыбу. Вкусная, зараза!
- Развлечение не всегда должно быть веселым, - серьезным тоном возразил Вадим.
- У моей мамки был кулон в виде розы, - начала я издалека, отставив от себя, пустую тарелку и доев хлеб. – Я хорошо помню только ее глаза и этот кулон. Когда я очутилась в детдоме и узнала о том, что мамка покончила с собой, мне стало нехорошо. Я ведь ее ни в чем не винила, помнила, что бабка ни нас, ни меня приютить не могла, а нам идти некуда было. Поэтому обид на мать у меня никогда не было. Хотелось умереть, когда ее не стало. Мне тогда лет десять было, а может и меньше. В тринадцать я вскрыла себе вены. Вытащили, а в психушку не бросили только потому, что слишком много волокиты. Короче, сама справлялась со всем дерьмом в своей душе, начала курить. Позже, когда я научилась сбегать из детдома, сделала на хате у одного знакомого тату, чтобы скрыть шрам, и оставить память о матери. Поэтому, я выбрала розу с шипами, роза – как кулон, а шипы, ну типа, моя защита. По-моему, получилось очень даже хорошо, - я посмотрела на свое тату, в горле собрался ком, но я запретила себе плакать.