Замолчали. Резинку тот надевал… Будто ему от этого легче!
— Котик, ну чего ты…
Он не заметил, как Моника подалась вперед, но довольно удачно отбил ее руку: и больно не сделал, и до себя дотронуться не позволил.
— Я тебе не котик!
Она осталась на середине кровати светить голыми пятками.
— Я знала, что будешь злиться. И, по чесноку, мне даже приятна твоя злость. Значит, ты все же что-то ко мне чувствуешь…
— Ничего я к тебе не чувствую!
Иннокентий вскочил с кровати, потянул за собой одеяло, но Моника не отпустила свой край. Тогда он схватил еще мокрый после вечернего душа белый банный халат и накинул на дрожащие плечи. Потом до боли затянул пояс и шагнул к окну: дождик-дождик, мама не горюй. Можно нахрен разбиться на мокрой трассе, но пережидать его в четырёх стенах с Моникой может стоить ему здравого рассудка. Предохранялись они!
Иннокентий шарахнул кулаком по оконной раме и распластал по пластику зудящие пальцы.
— Иннокентий, ну сам-то подумай… Тебе двадцать восемь. Год, два, и ты женишься. А у меня табу на женатых…
Иннокентий обернулся к кровати и сел на подоконник, расставив ноги.
— Кто он?
Моника убрала с лица волосы и дунула на непослушные волоски.
— Какая разница… Ему сорок семь. И если москвич до сих пор никому не оказался нужен, то какая разница…
— А тебе он зачем?
Она чуть опустила голову и глядела на него искоса, точно посмеиваясь над его глупым нахохлившимся видом.
— Мне просто нужен муж, и все. Больше ничего. Все остальное я могу сама, — и тут же добавила: — У него ничего нет, если ты об этом. Живет в двушке с сестрой. Сестра разведена. Взрослая дочь давно живет от них отдельно. У сестры же два кота и никаких перспектив. Я что-нибудь сниму для нас на первое время, а потом увидим. Москва не примет, может, уломаю его на переезд в Питер.
— Мона, зачем?
— Тебе не понять женщин, я уже не раз тебе это говорила. Поэтому даже не буду пытаться что-то тебе объяснить. Скажу лишь, что буду по тебе скучать. Очень. И пока ты не женат, не вычеркивай меня из своей жизни, ладно?
Иннокентий остался на подоконнике, даже когда Моника слезла с кровати и направилась к окну в первозданном виде. Но не выдержал призывного взгляда, опустил глаза к пупку и зажмурился, точно камушек в нем сверкнул глазом королевской кобры. Моргнул и замер, загипнотизированный приближающимся к нему пирсингованным пупком.
— Как чувствовала, что не надо тебе пока говорить, — Моника хотела обнять его, но Иннокентий вовремя очнулся и поймал ее руки еще до того, как те коснулись его плеч. — И все же я рада, что сказала.