Моника вырвала руки — хотя, скорее даже, вынула из ладоней Иннокентия, который вообще не сжал ее пальцев. Ему снова захотелось отвернуться к мокрому серому дождю, но эта женщина стояла слишком близко и не собиралась покидать его личное пространство. Пришлось поднять голову, зафиксировать взгляд ровно между ее глаз, чтобы не видеть, как те блестят.
— Прости, Мона, — он чувствовал внутри пустоту и просил за нее прощение. Он никогда не говорил, даже самому себе, что любит эту женщину, и сейчас не мог бы сказать ей: брось его, останься со мной… Где со мной? Только в постели, а матрас конечен и падать на пол больно даже на мягкий ковер, и простыни на резинке, бывает, тоже съезжают к середине от переизбытка любовного пыла. Возможно, они слишком много раз обжигались друг другом, вот ожог и не зажил до конца. Оттого сейчас так больно.
Моника отошла от окна, отвернулась, взглянула на смятую постель и прошла мимо кровати в ванную комнату. Закрыла дверь и повернула замок: впервые закрылась от него. А Иннокентий сразу же отвернулся к окну. По стеклу текли длинные ручейки дождя, и он машинально поднял руку к глазам — ресницы оказались мокрыми. Что за чёрт… Белый мягкий рукав прошелся по лицу, и Иннокентий уставился на ткань, вдруг до глубины души удивившись тому факту, что рукав остался чистым: ему казалось, что плачет он кровавыми слезами.
— Ты пойдешь в душ?
Иннокентий вскинул голову: Моника даже волосы успела высушить. Сколько же времени он просидел вот так, в полной пустоте?
— Пойду… — ответил он тихо и проверил, чтобы пояс в халате был затянут все так же крепко.
Моника отошла к шкафу, в который повесила смену одежды. Сняла с вешалки его футболку и протянула вместе с джинсами. Одеваться ему предлагалось за дверью, и на этой двери он тоже повернул засов. В запотевшем зеркале в отпечатке его пятерни заалел шрам. Иннокентий нагнулся над раковиной, в которую впился пальцами, и сплюнул. По телу прокатилась волна дрожи. Неприятной. Сродни отвращению. И он знал, что причина не в Монике: от женщины, уложившей в постель незнакомого парня, следовало ожидать подобного подарка. Ему противно было от себя: от своей слепой веры в честность их отношений.
Год. Целый год она обманывала его. Строила какие-то личные планы, а он ни сном, ни духом. Все вокруг лгут. Дядя Серёжа прав. О, как же дядя Серёжа прав… И искуснее всех лгут бабы: мать, сестра, любовница… Пока честной оказалась лишь Настя, которую он в лицо назвал лгуньей. Дворовой псине просто повезло, что ей встретилась такая вот девушка. Как псину зовут? Эй-ты? Эй-ты… Улыбнись!