* * *
Прекрасно, если в жизни есть тот, с кем можно позволить себе отложить все трудности хотя бы на одну ночь.
* * *
Весть о том, что Вал огреб за сокрытие состояния Гистаспа, как и том, что танша лично ждала пробуждения генерала, облетела чертог мгновенно. И, кто бы ни нападал на альбиноса, он на долгое время замер, предчуя беду.
* * *
Проспавшись с утра, Бану велела подать завтрак в комнату Гистаспа и снова пошла к нему ждать вердикта лекарей. Иттая, бледная и изнуренная, была тут же и вздрогнула спросонья на звук открывшейся двери.
— Тише, — успокоила Бансабира, позволяя кузине спать дальше. Бедная девочка переживает всерьез. Когда Иттая открыла глаза в следующий раз, Бану попыталась командным тоном отослать кузину спать у себя в комнате, но та отказалась наотрез, и Бану не стала давить.
К полудню явились мастера над ранами, убеждали женщин уйти. Иттая подчинилась, а вот Бану отказалась безапелляционно: что она такого не видела в мужчинах, что не может знать из первых рук правды о состоянии своего генерала?! Не спорили. Гистаспа весь день пользовали бальзамами, отварами, настойками, припарками, притираниями. Вокруг него суетились, хоть он и стал регулярно просыпаться от манипуляций врачей и галдежа вокруг.
И всегда натыкался краем глаза на таншу где-нибудь в комнате.
К вечеру Бансабире, наконец, сообщили, что опасность миновала. И если сейчас обеспечить генералу должный уход и покой, не заваливать работой, он непременно вскоре встанет на ноги. Обе свои здоровые крепкие ноги, уточнили лекари.
Бансабира перевела дух и вернулась к себе в кабинет. Вот теперь можно приниматься за дела.
* * *
В тот же вечер, незадолго до полуночи к тану пожаловала Иттая.
— Можно? — спросила танин в дверях. Бансабира кивнула:
— Заходи. Как он?
— Вроде хорошо. Сейчас спит.
Бану снова кивнула и указала подбородком на второй стул за столом. Перед ней были разложены какие-то бумаги. Стояло две чернильницы, на подносе для конвертов лежало несколько перьев. Пальцы танши были перепачканы.
— Уже в работе? — спросила Иттая. Бансабира ответила, поджав уголок губ: а что остается? Иттая присела.
— Я хочу спросить, Иттая. Ты подумала о моих словах?
Шатенка мгновенно переменилась в лице. Брови хмуро дрогнули, уголки губ чуть опустились.
— Подумала, Бану, — но решимости в голосе не убыло, справедливо оценила Бансабира.
— И?
— Если ты позволишь, я выйду за него.
— Уверенна?
— Особенно — сейчас. Видеть, как он умирает и не иметь никакой возможности быть полезной или хотя бы коснуться, чтобы потом мне весь чертог не тыкал пальцем в лицо… Я была бы стократ счастливее, имей право взять за руку или хотя бы позвать по имени! — с дрожью в голосе пожаловалась Иттая. — Это ведь я нашла Гистаспа, истекающим кровью, Бану! Я думала, сама умру следом! — она вздрогнула, и по лицу танин скатилась одинокая слеза. — Прости, — попыталась она взять себя в руки. — Прости, пожалуйста, танша, — стерла влажную дорожку.