– Вы же сказали, что после с троих. – Черты ее лица сжимаются в злую гримасу, она отвратительна, дешевка. – Козлы, вы меня кидаете?!
– Пошла на х…, б… трипперная! – орет ей Червь. Она делает еще один шаг к нам, глаза у нее совсем черные и безумные. Тошнота кружит мне голову. Я полон яда, он зреет за каждой щекой, в каждой дырке и в каждом кармашке внутренностей, я трясина. Где чудо тошноты, буээээ!? Чтобы стать пустым, свободным, вновь обрести второй свой холодный ясный шанс.
Проститутка делает попытку пнуть ногой крыло нашей машины. Димедрол сильно толкает девку в плечо, становясь на защиту своей собственности.
– Я тебе всю машину сейчас расхерачу! – кричит она сквозь слезы, – давайте бабки, козлы!
Я нервно оглядываюсь на шоссе – милицейского УАЗика пока не видно. Нужно или уезжать, или отдавать ей чертовы деньги.
Проститутка поднимает камень и швыряет его в машину. Стальной корпус гулко отзывается на удар, краска немного скалывается, обнажая светлый шрам шпаклевки.
Димедрол кидается на нее с кулаками.
– Ах ты стерва!
Девка выставляет когти, но Димедрол сбивает ее с ног одним ударом и несколько раз пинает в мягкий живот. Два аборта. Чисто выскобленное нутро. Бесполезные месячные в промежутках между безнадежным бесплодием.
– Надо ехать, – говорю я Червю. Я открываю заднюю дверцу, и внутренности машины обдают меня запахом свежего пота и недавних оргазмов. Рот полон слюны, и я выплевываю пенную слизь, моментально сворачивающуюся в придорожной пыли в темный комок.
Димедрол еще раз пинает лежащую проститутку и молча садится в машину. Я снова оказываюсь на заднем сиденье, но теперь я один. В зеркале заднего вида маячит неясный силуэт, который мы быстро оставляем далеко позади, наедине со своим несчастьем.
Я откидываюсь и прикрываю глаза. Голова полна тяжелых мыслей.
– Тукуй-Мектеб, Адыге-Хабль, Кара-Тюбе – я бормочу эти неясные южные названия, бессмысленные плетения тюркских слов, вроде кириллицы для европейца. Я произношу их, как заклинания, чтобы забыться, пока по моему запрокинутому лицу скользит ничейный свет уличных фонарей.
– Бургун-Маджары, Моздок, Тукуй-Мектеб, – говорю я, – Тукуй-Мектеб, Тукуй-Мектеб…
Порой я оглядываюсь назад и удивляюсь, как мало доброго я сделал. Назвать свой худший поступок в жизни почти ни для кого не составит труда. Он вспомнится сразу же, потому что зло вообще лучше запоминается, чем добро. Другое дело, что мы не расскажем о худшем поступке первому встречному, да и сами постараемся вновь об этом забыть. С хорошими поступками сложнее. Их набор скуден, их ценность сомнительна, говорить о них нескромно. Впрочем, если напрячь память и хорошенько обо всем подумать, то, может, окажется, что и говорить-то не о чем. Так что, и в том, и в другом случае, мы скорее всего промолчим.