– Орден Отражения всегда выступал против всяческого насилия, – безо всякого энтузиазма полилось из меня. – И я не стану нарушать его устоев. Всё останется таким, как оно есть. Орден не прибегнет к обвинениям перед таном Руфеса.
Тут сотник, которого поддерживали два ординарца, злобно ощерился.
– Орден Отражения в лице Внимающей именем Ксейя лишает своего благословения тебя, сотник, и твою кровь. Я накладываю на тебя тёмную стигму Ордена. И пусть боги сами покарают тебя своей волей в свой час. В лице Ордена Отражения ты лишаешься защиты, на которую имеет право всяк живущий. Ты не увидишь боле нашего лица, и мы не желаем видеть твоего.
В которой меня понесло в море…
И в размышления
У нормальной женщины всё должно получаться. У неё все должны быть дома. И никто, никто не должен этому мешать, пока она нормальная и всем хорошо. Пока в её голове громыхает кадриль невинных мыслей с пустяшными. А иначе из неё вылезет такая тварь, что… Как было у Войнич в моем нелюбимом «Оводе»? Там, где тот мужик ласково просит у другого, дескать, будьте любезны, подпишите собственноручно свой смертный приговор. А то моё нежное сердце не может позволить мне сделать это обычным порядком. Когда-то это показалось мне наигранным – подумать не могла, что оно вполне жизненно.
Привычно пробалтывая слова проклятья, я мучительно пыталась сообразить: как бы подстроить этому борову что-нибудь естественное? Откладывать не хотелось – не та ситуация. Да и его оскал не оставляет сомнений: этот урод будет защищаться до конца. Возможно, именно до моего конца, а с какой стати? Мне умирать нельзя. Мои драгоценные ребята в беде, а моя душа в мучительной болезненной панике. В голову ничего путного не приходило, сколько бы я не елозила глазками по окружающему ландшафту. Но, тут, наконец-то, в кои-то веки – ни с того, ни с сего – на меня обратили внимание боги.
Ибо никак иначе инфаркт – или инсульт – приговорённого я объяснять не же-ла-ю. И ведь ничуть не жаль скотину – какая-то не слишком приятная моя личная тенденция. В этих самокопаниях я провела следующие несколько минут, пока жертва чёрной метки, выгибаясь, задыхалась. Пока вокруг неё суетилась часть народа. Пока остальная – большая часть – презрительно провожала глазами бывшего сотника в последний путь на руках ординарцев. Или как их там ещё?
Минуты молчания не было. Верней, была, но посвящалась не жертве, а мне – беспринципной убийце. Намешано там было всякое: в основном злорадство и частично утолённая жажда мести тому, кто их подставил. Подозрительная опаска в мой адрес – где-то даже неприятие. Был, естественно и щенячий восторг от моей лихой выходки, и более сдержанное удовлетворение тех, кто постарше и поумней. Даже сочувственные нотки к облажавшемуся и почившему сотнику. Всё-таки не посторонний им всем человек: сослуживец, командир, и, вполне возможно, неплохой. Только вот подставил своих людей, почем зря, а у мужиков за это принято платить без дураков.