Кстати, вот это: ют с баком, мне запомнилось легко. Все остальные клички деталей барка крутились в голове стекляшками трубки-калейдоскопа, складываясь в бесконечные причудливые словосочетания. Команда поначалу втихаря хихикала над бестолковой Внимающей, неспособной запомнить элементарные вещи. Я тоже решила вдоволь потешиться за счёт шутников. К примеру, с покорной грустью в голосе призналась, дескать, моя экзистенциальность не приспособлена к морским путешествиям и технике. Этого словечка они так испугались, что принялись теребить свои лбы, губы и грудные клетки в попытке откреститься от запредельной ереси. И каждый раз проделывали эту процедуру, заслышав: лоботомия, ортодоксальность, эрудиция, латентный или хромосома. Аппендэктомия, идиосинкразия и юриспруденция почти сутки держали команду подальше от нас с лайсаками. Я потерянно печалилась, с трудом скрывая злорадство: есть ещё желающие поддеть Внимающую через самоубийство? Подходите, я подтолкну, обливаясь слезами.
Двадцать гвардейцев десятника Мейхалта – больше на корабль не влезло – недалеко ушли от моряков в вопросах образования. И так же шарахались от моих умствований, которыми я гоняла их по всему барку и отравляла пищу на камбузе. В конце концов, Олсак, окончательно позабыл светскую субординацию, пообещав задрать на мне балахон и всыпать горячих. Дескать, я совсем оборзела. И затретировала суеверную команду своими подозрительными кощунствами, а это в море не полезно. С морем не шутят, а с капитаном вдали от берега – тем паче. Впрочем, Олсак свирепствовал умеренно – понимал, что моя истерика ищет выхода в любом направлении. А боялась я безмерно, всепоглощающе и бесповоротно. Никак не могла уберечь душу от страхов за злосчастных опекунов. Мерона даже не напрягалась с сочувствием: ни в мимике, ни в жестах, ни на словах. Конечно! Она же не знала моих ребят, а потому и не умела горевать об их судьбе. А я их знала и любила. А знала ли я их?
Проще всего с милашкой Алесаром. Та пожилая дама из прошлой жизни испытывала нешуточную упомянутую идиосинкразию при общении с красавцами-мужчинами. Возможно оттого, что сама в красавицах не хаживала. И предчувствовала их негативное отношение к среднестатистической блёклой дамочке, пусть и наловчившейся подавать себя с любой приправой. Насчёт устойчивого равнодушия либидо моего Алесара к баронессе Ксейе, тоже не всё так просто. Тут реакция на занюханную внешность скрещивалась с восторженным почитанием мистических талантов Внимающей. И с неприкрытым страхом перед ними. А вот, что касается души, Алесар стал моим братом, моим стражем и рыцарем. Этот мальчик любил меня искренно, тепло, за всё подряд и…