Сколько их сменилось в нашем доме? По сути, не так уж и много для того, чтобы слыть падшей женщиной. Я припомнила двоих, плюс мой отец, которого я никогда не видела, и Вася. Мамино проклятье. Энергичный Вася всегда много говорил, шутил, никогда не пытался воспитывать меня, притворяясь моим отцом, и лишь иногда засыпал прямо на стуле, уткнувшись затылком в стену и нелепо приоткрыв рот. Гораздо позже уже, когда маме подтвердили диагноз, я узнала Вася — наркоман. Мне он казался смешным и добрым, дети, как и влюбленные женщины, легко обманываются. Мама замкнулась, уволилась с последней работы, нянькой детского сада, опережая возможный, предстоящий скандал. Наступили самые наши сложные дни, растянувшиеся на годы. Разочарованная, равнодушная мама, наплевавшая на всех и вся, а в первую очередь на себя, всё больше времени проводила в постели. Перестала краситься, почти не выходила из дому, лишь по вечерам, чтобы помыть в подъездах дома, получая за этот не хитрый труд сущие копейки. Ездить в областной центр за необходимыми лекарствами отказывалась. Я порой злилась на неё — слабую, безвольную, забывшую обо мне. И она словно замечала мою злость, срывалась, выпивала бутылку дешёвого портвейна — на вино у неё попросту не было денег — и твердила мне, что она плохая, чудовищная мать, что мне нужно отказаться от неё. Заканчивались такие истерики обычно по одному сценарию: мы плакали обе, обнимали друг дружку, я говорила, что она самая лучшая мама на свете, она клялась, что завтра же едет в больницу. Обещанное завтра не наступало никогда. Она словно нарочно загоняла себя в могилу. А у меня, ещё недостаточно взрослой, несформировавшейся как личность, просто не находилось ни опыта, ни слов для того, чтобы заставить её жить.
Оглядываясь назад, могу сказать ей требовалась помощь профессионалов, психологов и настойчивый, любящий человек рядом, указывающий на миллион причин, чтобы жить. Иногда я винила Фаину, не захотевшую помочь ей, поучаствовать. У неё непременно бы получилось, с её-то характером, да мама просто побоялась бы ослушаться властной, бескомпромиссной сестры! А мама оказалась слабой, неспособной противостоять отчаянью, но я любила её, она моя мама. Лишь иногда меня душила обида, нашептывала: ты — недостаточная мотивация для жизни. Но я гнала от себя эти мысли, не позволяя им завладеть разумом.
Я достала, примеченный ранее в шкафу тетки, толстенный альбом и раскрыла первую страницу. Прямо на меня смотрела пухлощекая девочка, с бантом на голове, в которой я без труда узнала Фаину. Дальше следовало несколько школьных фотографий, общих, черно-белых. Самое интересное ждало меня впереди. Несколько страниц без фотографий, с остатками подсохшего клея по четырем углам, подсказывающего — снимки безжалостно вырвали. Уж не мама ли была на тех снимках? Разгадка вскоре нашлась. Старый потрепанный конверт в бумагах Фаины, из которого высыпались обрывки испорченных фотографий. Я не на шутку увлеклась этим «пазлом», собрала и склеила четыре кадра, лишь в одном не хватало незначительного кусочка. На двух из них Фаина и незнакомец у входа в кинотеатр, за спиной афиша — «Человек с бульвара Капуцинов». На тетке короткая юбка и полосатые колготки, её спутник примечателен широкими цветными штанами и буйной шевелюрой. На третьем тетка и этот же мужчина, только уже в компании, таких же молодых, пестрых людей. Четвертый, без уголка, сделан на пляже. Всё та же пара, только теперь с ними на песке сидит мама. Худая, загорелая, с высветленной челкой, которую не трудно определить даже на черно-белом снимке. Смешные, но выглядят счастливыми.