Салли вздыхает.
— Тебя действительно волнует, если я знаю, что твой бывший муж изменил тебе? Неужели?
— Да!
— Почему? — Он такой спокойный. Такой рассудительный. И такой бесящий. По его мнению, у меня не было ноги, на которую можно было бы опереться. Он никогда не поверит, что я не читала этот проклятый дневник. Никогда. Во мне бурлит возмущение и его трудно подавить. Улыбка Салли становиться еще шире. — Как насчет того, чтобы перестать притворятся, и признаться мне, почему ты на самом деле здесь прямо сейчас?
— Я же говорила…
— А я говорил тебе, что ненавижу лжецов. Ты отрицаешь, что тебя влечет ко мне? Даже если ты знаешь, что не должна это чувствовать? Даже если знаешь, что это странно, потому что я дерьмово отношусь к детям Ронана? — Кажется, на него совершенно не подействовали слова, слетевшие с его собственных губ. Его, похоже, не волнует, что они подействовали на меня. Он просто сидит, смотрит на меня, ожидая моей реакции.
Он не победит. Не в этот раз. Даже если это означает поставить себя в неловкое положение, признавшись в чем-то, что я избегала признавать даже самой себе. И то, что он говорил раньше о людях, игнорирующих свои проблемы или просто игнорирующих свои чувства, не имеет к этому никакого отношения. Я это знаю.
— Ладно. Да, ты прав. Меня влечет к тебе. Это не то, чем я особенно горжусь. Не из-за Ронана, или из-за Эми и Коннора, а потому что ты злобный, ужасный человек, который видит только плохое во всем и во всех, и влечение к такому человеку, как ты, вероятно, сделает меня тоже ядовитым, несчастным человеком. По крайней мере Ронан был…
Салли поднимается с дивана гораздо быстрее, чем я ожидала, и встает надо мной, тяжело дыша.
— Не делай этого, — отрезает он. — Прежде чем ты даже подумаешь закончить это предложение, пожалуйста, не сравнивай меня с моим братом.
— Почему нет?
— Когда ты один из близнецов, когда ты так похож на кого-то другого, с кем рос, учился, развивался, становился мужчиной, тогда все, что люди хотят сделать, это найти различия между вами. Он был добрее. Ты злее. Он был созидатель. Ты разрушитель. Он был семьянином. Ты милитарист. Это полная хрень. Я не хочу этого слышать. Особенно от тебя — кого-то, кто знал Ронана всего пять гребаных минут, и кто до сих пор вообще не знает меня.
— Я бы узнала, если бы ты мне позволил!
— Я не хочу...
Комната взрывается пронзительным, пугающим звуком, прервавшим наш спор. Салли чуть не выпрыгивает из своей кожи, вращаясь вокруг, с дикими и широко раскрытыми глазами, его грудь быстро поднимается и опускается.