Что касается законов, то утверждения о наличии «экспертных дискуссий» не соответствуют действительности — такие дискуссии если и были, то имели чисто формальный характер обсуждения директив. Принятие «декомунизационных» законов, как уже упоминалось, происходило «по ускоренной процедуре», а в сессионном зале на их обсуждение и голосование было потрачено 42 минуты. Когда же речь идёт об «общественных обсуждениях» на местах, то стоить помнить о том, что они осуществлялись уже в рамках, определённых законами, разработанными узким кругом доверенных лиц, принадлежащих к весьма узкому политическому сегменту.
Интрига и сюжет «декоммунизации» заставляют вспомнить историю нелегальных политических сект, ставивших целью захват власти или через заговор и переворот, или путём захвата существующих институтов. История о том, как представители «независимой научно-исследовательской организации», созданной как фасадная структура диаспорной ОУН(б), получили контроль над ключевыми государственными институтами в сфере исторической политики и внедрились в «зонтичные» общественные объединения с демократической/реформаторской повесткой (вроде Реанимационного проекта реформ) — классический сценарий, в своё время использованный той же ОУН(б) в установлении контроля над диаспорными представительскими и неполитическими (кооперативы, банки, страховые общества) организациями. В этом смысле «декоммунизация» — безусловно успешный проект.
Насколько успешной она была в других отношениях? Как уже упоминалось, «декоммунизация» во многих отношениях была масштабной мистификацией. Символическая политика была действительно символической. Масштабное изъятие советского наследия, провозглашённого вне закона, обернулось запоздалым копированием восточноевропейских практик 1990‑х. Декоммунизация/десоветизация/деруссификация символического пространства происходила тогда, когда объекты этой политики уже утратили прежнее идеологическое значение и предполагаемую сакральность. «Ленинопад» в Центральной Украине был актуализирован массовыми протестами против режима, который использовал советско-ностальгический нарратив отнюдь не с идеологическими целями. Парадоксальным образом инициаторы «декоммунизации» пытались вернуть идеологическое содержание советским символам. Борясь с мифами, они сами создали миф, с которым развернули беспощадную борьбу. Именно в этом заключается основа мистификации.
Ещё одним серьёзным вызовом «декоммунизации» была необходимость заполнения освободившегося пространства новыми символами. Националистический нарратив, носителями и пропагандистами которого были главные «декоммунизаторы», оказался слишком узок и не очень привлекателен для большей части общества. Война на востоке позволила его популяризировать за счёт героического мифа ОУН-УПА, но на этом его потенциал исчерпался. Дополнительный ресурс был предоставлен формированием новых гражданских культов (Небесная сотня, Революция Достоинства, герои антитеррористической операции), но и он оказался весьма ограниченным. Остальная символическая территория была занята классическим национальным нарративом, уже очищенным от советской семантики или региональными нарративами. В этом смысле переделывание бюстов Ленина в бюсты Шевченко или переименование конной статуи Чапаева в статую «Казак», или до сих пор пустующие постаменты, освобождённые от Ильича, или топонимические «гербарии» выглядят весьма показательно и символически.