Пытки.
Для нее такие.
Каждый мужчина мечтает об огромном члене, но не каждый знает, каково это — действительно жить с таким.
Не желал бы ни одной женщине, чтобы именно я стал ее первым. Девственниц я избегал еще с тех пор, как одна из девушек сбежала от меня в слезах.
Долгие годы я довольствовался только неглубоким минетом, потому что девушки не знали, с какой стороны подступиться к моему члену. А я толком не знал, что делать с девчонками. Мне не нравилось причинять им боль вместо удовольствия.
И не сразу, но я все-таки понял, что женщина все-таки может принять меня. Если только будет, как следует возбуждена.
Я мог бы справиться и самостоятельно, но как только я снимал штаны, их возбуждение стремительно снижалось. А страх не давал расслабиться.
Вот тогда-то мне и пригодился Ворон. Я не знаю, что стоило ему уговорить отца все-таки отправить его в колледж, учитывая, что каждый на улицах Чикаго знал, кто он такой и кто его отец. Но Ворон не был бы Вороном, если бы не добивался своего.
За свою жизнь Ворон хорошо узнал, как опасно боссам мафии иметь семью. Его мать убили в войне кланов, и жестокий отец никогда не давал ему забыть об этом. Всегда повторял сыну, пока был еще жив, что Ворону никогда не следует привязываться к женщинам. Не в его положении наследника босса.
Ворон почти не спал с женщинами из-за этого. Он закрыл свои эмоции на ключ от других людей, но секс — всегда распахивал этот непробиваемый сейф. Ворон очень быстро влюблялся. Он сам это знал, потому держался и воздерживался, даже сверх всякой меры.
А потом он встретил меня.
И я стал тем, кто, фактически, ввел его в мир большого секса. Мы делили женщин, и у каждого были свои причины для этого. Для Ворона так было проще — он не оставался с ними наедине и мог не привязываться к ним. Третий в отношениях всегда уничтожает отношения. Не будь меня рядом, Ворон бы влюблялся в каждую, я же — выступал своего рода щитом между ним и женщинами. И брал свое.
Только так я мог даже трахаться, а не довольствоваться минетом. Женщины таяли в наших руках и позволяли делать с их телом все, что мы считали нужным. Это был голод, и мы удовлетворяли его каждый по-своему.
Я не знаю, почему нас так сильно обоих клинит на лживой Луизе, но лучше для нее, как можно быстрее убраться из нашего дома. Если грядет война, Белласта начнет убивать каждую, кто побывала в наших с Вороном постелях. Это мы уже проходили.
Хоронить проще тех, к кому не испытываешь чувств. А я не Ворон. Я не умею закрывать свое сердце на замок.
Кем бы ни была эта Луиза, именно секс ее слабость. И страх. Я видел достаточно, чтобы понять — даже запри мы ее в подвале и мори голодом, она и то не созналась бы так быстро, как может сознаться сегодня.