Мне не хочется обижать его, унижать, как-то насмехаться, но разве можно быть настолько недалеким? Он же умный! Но дурак.
— Ну вообще, — прочищает горло, — мне говорили пару раз, что видели, как ты уходила с этим… Ну этим… — кривится, подбирая слово, — Кнутом. Но я слухам не верю. Правда! Ну мало ли, чего он там от тебя хотел. Если вы разговаривали, это же не значит, что у вас с ним что-то…
— Да спала я с ним, Кир, — обрываю его блеяние.
Кочетков поднимает на меня полные ужаса и непонимания глаза.
— В смысле — спала?
— В том самом. И очень много раз. Ты прости меня, ладно? Надо было сразу тебе сказать. Но я думала, ты сам догадаешься.
Кир молчит, и я вижу, как торчащая из ворота рубашки шея покрывается алыми пятнами. Как и лицо — оно багровеет на глазах.
— Ты же шутишь так, да? — давит вежливую улыбку.
— Нет. Прости.
— Понятно, — какое-то время от стоит, а потом резко разворачивается и, не говоря ни слова, уходит. А я выдыхаю с облегчением.
Не нужно было вообще начинать с ним эти нелепые отношения, я же никогда его не любила. Хотя раньше я и не знала, что такое эта долбаная любовь.
Дверь снова открывается, и в комнату входит опечаленный отец. Молча опускается на край кровати и устало проводит ладонями по лицу.
— Зачем, Мань. Ну вот зачем? Теперь же Кочетковы нас так ославят… Ты не только себя подставляешь, но и меня тоже.
— Извини, но мне все равно. Теперь вообще наплевать.
Он поднимает на меня полный разочарования и какой-то даже отчаянной боли взгляд:
— Свет клином на нем сошелся, что ли?! Ну кто он? Отброс! Выродок, каких поискать.
Да, выродок, пап. Выродок каких поискать.
Но так вышло, что я в него до́ смерти влюбилась.
Занимаю столик у окна, заказываю латте и кусок пирога. Хочешь не хочешь, но есть иногда приходится. Как и делать остальные механические вещи: принимать душ, дышать, жить… Пока жду заказ, впервые за много дней размораживаю страничку в соцсети. Горстка старых сообщений от Кирилла, датированных несколькими днями назад, куча непрочитанных от Маринки.
«Прости, что выдала тебя отцу, но тебя надо было спасать из лап этого отморозка. Я была обязана это сделать» — и прочее и прочее в том же духе.
Ничего не отвечая, удаляю диалог и заношу бывшую подругу в черный список. Предателям в моей жизни места нет. Ее поступок был подлым. Даже если Кнут нравится ей самой — что очевидно, все равно сдавать вот так очень низко.
— Ваш латте и яблочный штрудель, — миниатюрная девушка в форменном коричневом фартуке по очереди ставит на стол заказ. — Что-то еще?
Поднимаю на нее безразличный взгляд и невольно вздрагиваю — это же она. Та самая! Которую пытался изнасиловать Кнут! Темные волнистые волосы, карие глаза… Я видела ее фотографию в уголовном «деле». И имя — Марьям. Именно оно написано на бейджике официантки.