– Алексей Фёдорович, мне у постели Сони открылась жгучая… Как бывало в детстве, на богослужении. Ясность! Ясность про врачебное ремесло. Открылась и тут же снова будто набросила непроницаемое покрывало. Но мгновения мне хватило, чувство осталось, хотя словами я его не выскажу… Я не из бахвальства, не из показной смелости вашей племяннице кровь лил.
Всё это Белозерский скоренько рассказал кукишу, и профессору стало смешно и очень жалко ученика. Он наконец убрал эту свою наглядную характеристику от лица Белозерского. И, хохотнув, сказал не без доброй иронии, как человек, испытавший это бесчисленное количество раз и радующийся за то, что и молодым открывается то же, снова и снова. Значит, не прервётся связь времён, не исчезнет решительность из мира и продлится милосердие:
– Ещё не раз откроется! И тут же закроется. Будешь мучиться, стараясь понять, описать, поймать… Но чаще – во мраке, шажками, на ощупь. Потому-то, Саша, так важны правила и законы. Встань!
Белозерский подскочил. Профессор протянул ему руку. Рукопожатие было искренним, горячим.
– Спасибо! За Соню. А теперь пошёл вон!
Белозерский мухой вылетел из кабинета. Успев, впрочем, немного приревновать к Кравченко, которого, в отличие от него, ещё и обняли.
Едва за Белозерским закрылась дверь, Хохлов подошёл к столу и, крутя ручку аппарата, усмехнулся в бороду:
– Одарил дурака бог сверх всякой меры! Горячее сердце открыто откровениям!.. Барышня! – скомандовал он в трубку. – Соедините с домом профессора Хохлова!
На заднем дворе Иван Ильич пыхтел в светлеющие небеса. Сашка Белозерский вышел, прикурил папироску. Некоторое время они молча пускали дым.
– Иван Ильич, ты про всех всё знаешь…
Барчук замолчал. Госпитальный извозчик пожал плечами, глянув на Белозерского прищуренным острым глазом.
– Всё про всех даже Господь Бог не знает, – он пустил кольца в небо. – До поры до времени.
Кольца плыли вверх, теряя контуры. Александр Николаевич уважительно следил за метаморфозами.
– Наш фельдшер. Кравченко. Владимир Сергеевич.
Иван Ильич глянул на Белозерского, как будто первый раз увидел. Сделав большие глаза, хмыкнул: эка ты меня разводишь на пожиже, мил человек! Но помогать не стал. Молча запустил в небо вторую эскадру.
– Он… какой? – совсем уж сконфузился Александр Николаевич.
Иван Ильич, внезапно поняв, что молодой серьёзен, поперхнулся дымом, чего сам от себя не ожидал. И со слезами на глазах пролаял:
– Хороший!
Уже откашлявшись толком, припечатал:
– А про остальное, барин, ты у него сам спрашивай, коли ты такая… эдакая!
Белозерский широко улыбнулся извозчику, видимо, посчитав, что тот корит его за бабьи способы.