Совсем не прельщает.
Он вернулся в свое убежище и еще раз полистал неожиданно обретенный паспорт – бородач на фотографии был темным и внешне нисколько не походил на светловолосого, но с документом в кармане, как ни крути, не в пример надежнее. Деньги тоже далеко не лишние.
Машина… Убитый вряд ли явился сюда пешком, еще и при оружии, значит, его тачка должна находиться где-то поблизости. Эта мысль вдохновила светловолосого, и он, быстро сунув деньги и паспорт в карман, выскочил было из хижины, забыв даже о начинающей раздуваться метели, но вдруг остановился, живо сообразив, что в вещах мужчины не было ключей. Мог ли он выронить их во время борьбы? Беглец решил, что мог, оттого быстро скорректировал план, хлопнул за собой дверью и бухнулся на колени, тщательно меряя ладонями свежий снег. Темнело, рыться по локоть в снегу было делом трудным, поиски шли вяло, но в какой-то момент светловолосый все же нащупал посиневшей от холода рукой какой-то твердый предмет, при близком рассмотрении оказавшийся искомыми ключами. Собственный радостный вскрик заставил сердце застучать быстрее.
С машиной будет легче, только бы удалось отыскать ее в лесу. Светловолосый с сомнением покосился на мокрые от ползания по снегу штаны, на темнеющее небо, угрожающе покачивающиеся впереди ветви деревьев… На хижину, возвращаться в которую теперь, когда в любую секунду можно оказаться в новой ловушке, совершенно не хотелось. Но и бродить по лесу в сумерках…
Подумав, он вернулся за ружьем, тут же зафиксировал его у себя за плечом, вскинул поудобнее и, постояв пару секунд, все-таки выпрыгнул в начинающуюся метель.
ВЕРА
Каменный мешок не был тем местом, в котором можно расслабиться, отпустить тревоги и предаться воспоминаниям, но я все же вспоминала; это хоть как-то помогало мне окончательно не упасть духом. Прокручивала в голове наше знакомство с Глебом и мои мысли относительно его противной небритой физиономии, оживляла в памяти наборы странных непонятных слов, которыми он щедро одаривал меня на протяжении длительного периода, когда называл рыбинкой, пока не выучил, наконец, мое имя...
Сейчас кажется странным, что я далеко не сразу приняла его, как своего – единомышленника, мужчину, родственную душу – но ведь так и есть, сближались мы постепенно. Долго, с опаской присматривались друг к другу, притирались характерами, не представляя даже, что однажды, назло и вопреки всему, будем вместе. Я-то уж точно. Моя способность любить вообще редко когда проявлялась – сначала распространялась на Альберта, любимого брата, в котором я, ослепленная жалостью, очень долго отказывалась признать спятившего неудачника; маму, воспоминания о которой слишком расплывчаты – долгое время после ее смерти я находилась под губительной опекой брата, затем приемного отца.