Веремей бережно, как сонных детей, разбудил волов, ощупал им шеи, особенно тщательно те места, где прилегает ярмо, и лишь после этого, вскочив на телегу, тихо тронул.
Едва лишь закрутились колеса, как и Веремей и Христя притихли, затаили дыхание, всецело предавшись движению и созерцанию. Веремей то издали, то когда подъезжали ближе, здоровался со встречными, всякий раз прикасаясь рукой к козырьку картуза. Христю не покидало возбуждение; такое состояние она, случалось, испытывала в девичестве, давно забыла о нем, и вот на́ тебе, откуда что взялось: в жар бросило, опять нахлынули сильные безотчетные чувства…
Христя не сводила глаз с лугов, словно видела их впервые после долгой-предолгой разлуки: нехоженые, нетронутые сизые луга с балками и ложбинами, с уже слежавшимися копнами, со стогами, в тумане похожими на плотную толпу сгребщиков, которые возвращаются с работы или, наоборот, спешат приступить к ней. Она смотрела и как будто впитывала что-то очень важное, чего не могла охватить взором, не могла осознать, хоть и чувствовала сердцем его непонятное величие. Две глубокие, подернутые туманом колеи, как два ручья в траве, жались к самому берегу Сулы, и порой казалось, что, околдованные крутизной, они вот-вот упадут в воду и дорога пойдет под водой, по пушистым белым облакам, которыми так обильно устлано речное дно, и приведет она, эта дорога, в конце концов к нему… к Федору, к милому Федору Лукьяновичу.
Телега, тяжело поскрипывая на колдобинах, едва катилась, однако Веремей, всегда такой горячий в работе, на этот раз не подгонял Чумаков, дал им полную волю, не подстегивал кнутом, не кричал «цоб-цабе». Не кричал, даже когда пристяжной норовил по привычке ухватить лакомый куст на обочине. Веремей знал: волы сами придут куда надо и остановятся именно там, где на кольях сушатся цедилки, подойники, выстиранные девичьи халаты.
— А Лядовский велит сдать их в заготскот, слышишь, Христя? — наконец молвил слово Веремей. — Получили мы, дескать, молоковоз, зачем же волов даром кормить? Васько мой принимает машину, а их, значит, — в заготскот, слышишь, Христя? Говорю тебе, Баглай такого не допустил бы… В сорок первом эти волы были маленькими бычками — тощие, смотреть страшно. Даже Баглай махнул было на них рукой, а ведь перед тем вытащил обоих из топкого лимана — чуть не подохли там. Вода, помню, тогда уже льдом подернулась. Обмыл им бока, ноги. Обложил сеном, чтобы согрелись… Мол, выживут — будет еще двое быков, приблудных, а нет — так нет… На третий день подали голос, попробовали встать на ноги… Нет, Баглай такого не допустил бы, чтобы этих волов — в заготскот… Ну сколько они съедят, небось не обеднеем. Верно я говорю, а, Христя?