Мириам смотрит на солнечные часы: четыре часа прошло уже с тех пор, как забрали Луллию; эти палачи скоро появятся на Ломбардской улице с ужасным грузом в черном муслиновом саване. И Мириам должна быть готова, ибо Луллия «сознается».
Да уж Мириам-то повидала их,она знала, сколь искусны онив своем деле – в пытках. В сравнении с ним бледнели все другие искусства этого века – с людей сдирали кожу среди радостных толп, а куски плоти разбрасывали вонючим детям в качестве сувениров; жертвы выли, признаваясь в колдовстве или в чем угодно – что бы от них ни потребовали.
Мириам даже представить себе не может глубины своего отвращения. Ночью она с истинным удовольствием ходит по улицам, в тысячу раз более опасная, чем самый шустрый убийца, – более сильная, более быстрая... и умная.
Ее желудок всегда полон. Вернее, был, пока солдаты короля Генриха не стали прочесывать по ночам город.
Они поймали Луллию у обители Святого Братства Крестоносцев, неподалеку от церкви Святого Олафа; теперь она в тюрьме; уличный ребенок, гречанка из Византии – Мириам нашла ее в Равенне, на Портновском рынке близ Императорского дворца, она ткала полотно. Как давно это было! Целую вечность назад. Ее красота поразила Мириам и помогла ей примириться с утратой Эвмена. Когда Рим пал, они переехали в Константинополь, но уехали и оттуда, когда там стали появляться старые, хорошо знакомые Мириам признаки упадка: покинутые кварталы, брошенные дворцы, пожары, продажность власть имущих и дико растущие цены.
Они обосновались в Лондоне – неплохой выбор: много людей, хаос... Когда они приехали, у них не было ничего, кроме одного венецианского золотого дуката и шести бургундских пенсов.
Дукат обеспечил им проживание в течение года. В дальнейшем, чтобы раздобыть денег, они обшаривали дворцы аристократов.
Сотня лет любви и благоденствия промелькнула как сон, в мгновение ока.
Затем Луллия изменилась. Исчезла, испарилась ее молодость. Раньше она утоляла голод раз в неделю, затем – раз в день, а в последнее время – каждые несколько часов. Она неистовствовала ночи напролет, платя дань своему голоду, и тело ее раздувалось от выпитой крови. И ее необыкновенная красота, перед которой мужчины когда-то склоняли головы, осталась лишь в воспоминаниях. Теперь вид ее наводил ужас, визгливый голос разносился по всему дому, в глазах горела жажда крови. И вот – все кончено; она схвачена, она скрипит зубами и рычит на судей. Мириам буквально неслась той ночью по Ист-чип к Тауэру – но слишком поздно.
Теперь остается лишь ждать. Она сидит дома, и всюду разбросаны вещи Луллии – Мириам уже просто видеть их не может: ее платья, изношенные туфли, обручи, которые Луллия покупала для волос, они лежат сейчас в маленькой бумажной коробке. Мириам горстями достает из тайника монеты, сыплет их в кожаный мешочек и прячет его за пазухой. От Эбгейта до доков она наймет лодку. Надо бежать, ведь Луллия неизбежно «признается», и Мириам тоже могут схватить, если она здесь задержится. Три дня назад она погрузила свои сундуки на генуэзскую галеру, все – кроме сундука Луллии. Корабль отходит завтра или послезавтра, и она будет на его борту. Но она не уедет без Луллии.