В машине скорой помощи Алекса осматривает молодая врач, уделяет время зрачкам. Я сижу рядом, и у меня тревожно сосет под ложечкой.
— Головокружение, тошнота есть? — спрашивает она.
— Нет, — сдавленно отвечает тот.
— Алекс, — укоризненно шепчу я.
Его слегка ведет в сторону — лжет и не краснеет. Врач это видит тоже.
— Я настаиваю на госпитализации, — говорит она.
— Нет, — отрезает он и пытается выбраться из машины.
— Алекс, пожалуйста! — умоляю я.
— Вы жена? — врач смотрит на меня, несмотря на возраст, у нее серьезные и уставшие глаза, словно она лет на двадцать себя старше. — Это контузия. Ему срочно нужно в больницу…
— Нет, я сказал, — резко обрывает он, выбирается наружу, и я тороплюсь следом. — Сейчас не до больниц, куколка, отца убили. Пока не узнаю, кто, тебя не оставлю одну.
Пока Алекс щурится на свет и смотрит по сторонам, пытаясь понять, что дальше, я беру его за руку и всем телом прижимаюсь к плечу. Мне страшно за него и приятно, что он обо мне беспокоится.
К нам подходит сотрудник.
— Вы можете говорить? — а когда Алекс кивает, отводит к патрульной машине.
На заднем сиденье мы устраиваемся вместе. В салоне следователь и еще один человек в форме.
— Вы помните, в какой момент произошел взрыв? Что происходило перед этим?
— Мы с отцом шли к машине.
— К какой машине?
— Не знаю, — Алекс собирается с мыслями, у него потерянный взгляд, словно он еще не собрал кусочки этой мозаики. — Наверное, к его. Я просто шел за ним. Взрыв прогремел неожиданно. Даже не сразу понял, что взорвалось, где…
Я больше не слушаю и смотрю в окно. Алекс расскажет не все: точно не о Захарове и нашей сделке. При мысли, что это мог сделать Толя, меня прошибает холодный пот.
— Я не знаю, кто… У отца было много врагов, — твердит Алекс. — Мне хреново, можно закончить на сегодня?
Несколько вопросов задают и мне: не видела ли я чего подозрительного и что помню. Я отвечаю, что во время взрыва была около могилы и почти ничего не видела.
Нас отпускают домой.
«Мустанг» уцелел, но пока его придется оставить. Нас отвезут на патрульной машине. Алекс обнимает меня двумя руками, и утыкается губами в макушку. У него горячее дыхание и дышит он реже, чем обычно.
— Куколка… — болезненно стонет он.
Дома Алекс падает на стул на кухне и сидит неподвижно, уронив голову. Я боюсь его тревожить. В этой каменной неподвижности горе и шок. Я быстро расстегиваю и снимаю пальто, подхожу, опускаюсь на колени, чтобы заглянуть в глаза. Убираю со лба волосы. Он прячет от меня лицо в ладонях. Ему плохо — и физически, и морально.
Понимаю. Мне нечего ему сказать, а он не хочет меня видеть.