Я вытащила её мокрую-мокрую. Это перед пасхою – вода, снег…
Посадили нас за колючей проволокой. Яму большую выкопали, дак которое дитя ослабеет, потому что не кормили нас там, дак они живых туда кидали. Идём – переступим убитого, идём – переступим мёртвого…
Девочка моя – теперь в Витебске, и зять мой там, – дак она просит:
– Мама, дайте питья, питья!..
Я, детки, нагнулась снегу взять, а он меня по плечам прикладом. Дак они:
– Ой, мама! Питья не хочем, не будем просить, только нехай не бьёт.
Дети хлеба просят, дак они тогда винтовкой. А если подымешь голову, где он идёт – стреляет… И так вот лежали на снегу две недели, не евши.
А потом освободили наши. Такие они, ой, идут, такие молоденькие – не солдаты, а деточки. Они ж, как снаряд падает, не кричат, что «война», а кричат «мама». Подрастали. И я сижу, плачу, и они идут. Рады, есть хотят наши дети, дак они в котелок набрали воды и три сухарика вынули мне, в ту воду намочили и дают – детям есть.
А мы, когда увидели, что наши, дак сразу не верили…»
Ганна Михайловна Василевская, 67 лет. Горелое Докшицкого района Витебской области.
«…С того конца стали бить, а я с одной старушкой в хату забежала. Я не добежала до своего дома, а к ней во двор. Она испугалась, старушка, руки дрожат, и хаты не может отомкнуть. Дак я отомкнула, и она вбежала в хату за мной, села около меня, а я за простыню – под кровать.
Немец подошёл, трах – её убил, а сам отошёл и зажёг.
И я сижу, горю. А тут кругом полно немцев этих, нельзя выйти уже – всё горит.
А потом отошли немцы, я тогда выползла в огород, и дальше, дальше – поползла, и побежала аж в другую деревню…»
Ева Павловна Горб, 66 лет. Пузичи Солигорского района Минской области.
«…Они поехали туда в лес, говорят, окружили там людей, и не пустили их на голое место из лесу выйти. А там было раньше имение, в постройку в ту, в хлев загнали… И я до вечера не знала, что их нема.
Ну, так стал гореть огонь, что до неба столб чёрный. Уж эти извозчики – всякие есть люди – етот тянет добро людское, что осталось, а другой, из латышей он, мне говорит:
– Ой, молодичка, за что ж ваши люди погибли, и старые, и малые, и с детками, и с колыбельками…
Я не знала, куда я делась, а дальше это слышу…
И всего – я осталась. Семьсот восемьдесят душ спалили в одном хлеве, ещё помещичий был хлев.
Из села всего три человека осталось. Да они поумирали уже.
А мы это из посёлка…»
Алена Даниловна Лапоть, 62 года. Горелое Докшицкого района Витебской области.
«…Одна я осталась… (Плачет.) Я уже забыла шесть раз, как это было…
Семья у нас была… Ну, был ещё и отец, и мать, и сестра у меня была. Сестру нашу убили – мы её не нашли.