Юстина медленно погружалась в дрему: мысли становились все бессвязней, перед глазами плыли большие бесцветные пятна.
Она очнулась, когда внизу кто-то позвал ее или просто произнес ее имя. Юстина насторожилась. В хлеву было тихо, — видно, мать повела корову на выгон. Во дворе разговаривали отец и бабушка.
— Чуть свет домой воротилась, — проговорила старуха и, помолчав, продолжала: — Когда я была молодая, девки по ночам не шлялись. Честь берегли. Парни — те другое дело, те бегали. У них иная честь. Ты гляди, как бы на твою дочь пальцем не стали показывать.
Отец что-то пробурчал. Юстина не разобрала что, только слышала, как он расхаживал по двору. Вдруг старуха выпалила:
— А ты думаешь, она это в первый раз? Тут как-то вообще не ночевала дома! В том зеленом ящике с шоферней каталась. Двое их там было. А может, и больше. Может, трое или четверо. Кто их знает.
— Значит, нечего бояться, — невесело отшутился Бернсон. — Нечего бояться, говорю. Коли двое или трое. Был бы один, тогда стоило призадуматься.
— Смейся, смейся, греховодник. Постыдился бы такие вещи говорить. Далеко ли до греха? Она же дочь твоя. А все от безделья. Не работает она, вот и лезет дурь в голову. Когда я была молодая, девки за день в поле да в коровнике так умаются, к вечеру только и думают, как поскорей до постели добраться.
— Опять со своей работой… Что ты в этом смыслишь? Дураки работают руками, умные головой.
— Злые люди, ой злые…
— Оставь людей в покое! — огрызнулся Бернсон и крикнул на весь двор: — Юстина! Юстина, ты слышишь?
Юстина затаила дыхание. Натянув одеяло до самого подбородка, лежала не шелохнувшись. Может, отец не станет будить, покричит-покричит и уйдет. Еще каких-нибудь две недели, а там в Ригу, и пусть тут живут как хотят. Но сейчас, пока она здесь, лучше бы ее оставили в покое: я вас не трогаю, и вы меня не трогайте. И главное — не лезьте со своими нравоучениями, они просто глупы…
Но отец уже поднимался к ней. Она слышала, как под ним скрипела лестница. Рывком открылась дверца, две жилистые руки вцепились в косяк, потом показались голова и грудь.
— Почему не отвечаешь, когда тебя зовут?
Юстина молчала, жмурясь от яркого света. Отец был в белой полотняной рубахе, его волосы еще не просохли после мытья.
— Где была ночью?
Так грубо он еще не разговаривал с ней. Юстина приподнялась, прикрыв грудь одеялом. Начинается, с ужасом подумала она, начинается то, чего она боялась и что старалась оттянуть, — объяснение… И теперь она не может уклониться… И вдруг на душе стало совсем спокойно. Будь что будет. В конце концов, все проходит: пройдет, забудется и эта ссора.