— Вот сукина баба, — заругался на председательницу колхоза конюх, — без меня и жеребят в хомуты позагоняет... За одну страду ухойдакает молодняк.
Филипп заерзал на спине Братуна, готовый соскочить с коня и побежать к жаткам, вызволить из хомута несмышленыша Ермаша. Братун, не поняв беспокойства старика, прибавил в шаге. Вскоре все скрылось за спиной угорка, и Филипп усыпно задремал. Очнулся он, когда копыта железно забили по булыжнику большака. И дальше все шесть верст, до самого района, сыпалась подковная дробь, не давая заснуть старику. С каждой верстой Братун набирал ходу, а Филипп в тоскливом страхе осаживал его:
— В ночное, на Веселый лужок, что ли, гонишься?
Сам же старик прикидывал, сколько еще идти им до райцентра, до конной площади, куда предписано явиться по мобилизации.
* * *
Конная площадь... В старинушку здесь буйствовали ярмарки, творились торги лошадьми. С окрестных волостей, дальних и недальних губерний сходились тут крестьянская нужда и барская ненасытность, цыганская вольница и разгульная нищета, конокрады и маклаки, ротозеи и пьяницы — всем на том майдане хватало места и воли. И всех сводила сюда одна сила — конь!
Прошло то время. О конных ярмарках и не всякий старик вспомнит. Давно уже не продают и не покупают коней. А вот площадь так и осталась «конной». До самой войны пионерия тут жгла под песни свои костры. В праздники эта площадь малинилась флагами, оглашалась горячими речами. В будни здесь же бабы торговали молоком, лепешками, зеленой всячиной с огородов, да мало ли чем еще, незапретным и запретным товарцем. Милиция тихонько разгоняла их, но все попусту. Баба на базаре есть баба: она с одного конца вышла, с другого опять вернулась. У бабьей жизни свои права.
Все шло миром, своим чередом, пока не грянуло: «Вставай, страна огромная...» Россия скликала мужиков и коней на «смертный бой».
На другое же утро, за тем страшным воскресеньем, на той площади, с еще не сошедшей росой, последняя травка была выбита сапогами и копытами мобилизованных. И потом долго-долго на том месте не росла трава и глохли деревенские гармони в пыли и бабьем реве...
* * *
Перед въездной аркой, старинной кирпичной кладки, дед Филипп неуклюже сполз наземь и под уздцы ввел коня на площадь. В людской, безголосой, но шумливой суете он не скоро нашел место Братуну. Растаращился старик, будто век не видал ни людей, ни коней, ни неба, ни древних дубов на площади, стоявших ровной чередой по краю. Над горой, что с юга прилегала к площади, в каменной опояске возвышалась церковь. Голубой ее купол на белом заслоне солнца виделся землянистой великанной луковкой с раскрылатившейся вороной вместо креста. Поганая птица безверно орала с высоты, силясь перекричать площадь. В проемах верхних ярусов колокольни, на чугунных перекладинах виднелись обрывки тяжелых цепей. Стращая темный люд «концом света», цепи в густые ветра взвякивали и томили душу.