Филипп, перекинув торбу на левое плечо, обернулся к коню и перекрестил его могучий костистый лоб. И, что-то бубня в бороду, повел Братуна к дубам, в пахучий холодок, подальше от солнца и от церковной горы. Три великанных дуба, чуть не ровесники России, стояли в самой середине площади, стояли, казалось, теми мифическими китами, на которых держался весь белый свет.
Под размашистыми зелеными тучами дубов желтели смолянистые, наспех вкопанные коновязи. Конюх Филипп, отыскав местечко, неторопливо подвел Братуна. Кони, что постарше, зафыркали, захлопали глазищами. Копытная молодежь заржала сдуру, начала сучить ногами, пуще грызть ошкуренные жердины. Братун и глазом не повел на ретивых собратьев-новобранцев.
— И молодчина! Ну их, чего с дурью-бусорью связываться, — одобрил Филипп Братуново спокойствие. Накинув повод обрати на слегу коновязи — даже петли не сделав, поковылял к дырявой армейской палатке — конному штабу. Солнцем выеденный до суровья полог палатки трепался на ветру, отпугивая, как воробьев, столпившуюся ватажку любопытных ребятишек.
За штабной палаткой, шагах в тридцати от нее, расположилась походная армейская кузня. От нее мягко потягивало горелым железом и угарным запашком угля. Возле кузни гам, шум — ребятни еще больше. По делу и без дела наминали кожаные бока мехов, нависая оравой на рычаговую жердину. Кузнец-солдат в брезентовом фартуке гонялся с длинными клещами за пацанвой, пугая хватить за пятки или защемить пупок под рубахой. Это еще больше забавляло ребят, и отбою от них не было.
Филипн горько ухмыльнулся на забаву безотцовщины — наверняка все отцы на фронте, перекинул с одного плеча на другое торбу, стал пробираться к палатке.
— Туточко эт самая мобилизация? — Конюх сунулся под брезентовый полог, не решаясь еще войти в штаб.
Ему не ответили. Там ругались. Кто на кого — не понять, не разглядеть. Слюдяные оконца палатки не давали нужного света — стоял рыжеватый полумрак.
— Я же русским языком говорю, что здесь не салотопка, а призывной пункт! — сипел стариковатый голос. — Мне не падаль на костылях, а боевые копыта нужны!
— Да где ж их взять-то, ежели коней, как и мужиков, всех подчистую... — вяло оборонялся кто-то, тоже не из молодых.
Филипп, сгорбясь, протиснулся в палатку и закашлялся от папиросного дыма, а может, просто так, чтоб обратить на себя внимание.
— А вам что угодно, молодой человек? — с нарочитой учтивостью, насмешливо спросил все тот же сипатый голос.
Старый конюх понял, что спрашивают его, но не оскорбился, что его назвали «молодым». Он с откровенным любопытством разглядывал военного человека, сидевшего за шатким крохотным столиком. Высоченного роста, с усами под Буденного, в портупеях с кармашками для свистка, клинок и маузер при нем, в петлицах — по красненькой шпалке, на слегка выгорбленном носу совсем не по-военному сидели очки, с толстыми стеклами в костяной оправе. В углу широкого рта висела крохотная, изрядно обгорелая трубочка. Сизая куделька дыма, запутавшись в усах, не поднималась выше носа, и порой казалось, что старый капитан-кавалерист не курит дым, а жует. И хотя за стеклами очков глаз не было видно, по морщинам, по седине, по общему облику в нем угадывался бывалый и битый жизнью человек.