Борюсь и смеюсь с упрямцем больше часа.
Все он прекрасно умеет. Еще и выдумал меня вокруг пальца обвести. Типа ничего непонятно.
— Больше нет синяка! — вдруг говорит Иван, зло уставившись в пыльный ковер на стене.
— Прошел быстро, — подмигиваю я. — Вот не будешь взрослых слушаться, тоже как я, растяпой вырастешь и упадешь где-то.
— Так синяк от этих, да! С записками? — а в голубых глазищах гнев блестит.
— Нет, конечно, Ваня, что ты. Он или они исчезли. Испугались переполоха, наверно.
— Я найду их, — бормочет он себе под нос и головой поводит в разные стороны, под ноги себе втупляя.
У меня по коже моторошный холодок проходит. Как предчувствие беды.
— Ваня, не смей, — слишком строго говорю я. — Даже не думай. Они уже убрались, уверяю тебя. Этим занимаются серьезные люди.
От моего тона он обиженно вскакивает на ноги, и на угловатом лице искажается каждая черточка.
Я перегнула палку с указанием, поэтому тяну к подростку руку, но он сердито в сторону прыжком отдаляется.
Теперь на меня не глядит.
— Я расстроюсь, козленочек, если с тобой что-то случится. Хуже, чем синяк дурацкий.
— Не расстроишься, — вскидывает лохматую голову, — потому что ничегошьки не случится. Я знаешь, как умею. Потом покажу!
— Покажи сейчас, — прошу ласково, а изнутри каждая деталь окружающего мира вдруг выпуклой кажется. Словно я поменяла форму своего существования, и теперь предметы четырехмерные.
— Неа. Как будет готово! Я тебя защищу!
Мотает головой следующие пятнадцать минут, как уговариваю его рассказать. Ухожу к Васе в пристройку в гнетущих чувствах.
Решаю все-таки ему сказать, хоть толку от этого ноль будет. Но тревожит меня разговор неимоверно. Я будто в будущее чувствами заглянула, а там — беда.
Кулак, ожидаемо, гнусно ерничает и с грязью Ваню смешивает.
— Нет, ты не понимаешь, что-то странное в этом есть. Он как одержимый выглядел.
— Ага, ну как обычно. Забей, что он может. Придумал способ своровать только. — Он разглядывает спинку кресла, которая только что под тяжестью его туши разошлась по краям. — А с чего ты решила, что первую записку оборвыш написал?
И тут я вспоминаю. Там была фраза, как от Вани я услышала. «Сиротам богачи не нужны».
Только об этом я Кулаку уже говорить не буду.
— Потому что детский почерк показался и вообще детская затея.
— Это не детский почерк точно, — бормочет он. — Просто неаккуратный.
«Сиротам богачи не нужны».
Тогда в магазине слова слышали я, Мира, Сергей Степанович, начальник полиции Петренко и двое полицейских.
Троих отсекаем, трое остаются.
Ничего себе. Решаю придержать пока мысль, ибо… не шибко она умная, в целом. Мало еще где Ваня мог подобное услышать. Это всего лишь фраза.