Освобожденный мальчишка и говорить толком не мог, избитый, онемевший после смерти близких. На его глазах пристрелили отца в затылок, поставив на колени. Тот ткнулся в землю лицом, и Салар завороженно смотрел на разверстую дыру в его черепе. Кричащую мать утащили куда-то, и больше он ее никогда не видел.
Затем он стал одним из самых ярых бойцов у сирийских курдов. Дядя находился всегда рядом. Салара потрепало — несколько ранений, контузия. Ничего не видел он, кроме войны. Смерти, похороны, лозунги, бряцанье оружием, поддержание духа, борьба за землю.
Карван уехал в Ирак к своим друзьям из РПК. Смог там устроить и семью Салара, когда тот попросил об этом.
Разочарование и бессмысленность существования — вот те чувства, с которыми Салар вставал каждое утро под шум кондиционера и утыкался взглядом в портрет Оджалана, висящий на стене напротив ковра, на котором курд спал. Рядом всегда лежал автомат — самый близкий друг. Только ему и можно верить.
А потом в Сирию пришли такие же, стрелявшие в затылок стоящим на коленях пленникам… Это дежавю вызвало состояние перманентной тошноты, словно Салару постоянно вытягивали внутренности наружу все эти события, приходящие новости о шествующих с черными флагами по трупам.
Тут возникли американцы. Появились деньги, оружие, обмундирование, и показалось, что Аллах обернулся на курдов. Но это был очередной мираж.
И в одно из таких одинаковых утр командира Салара Махуба, когда он открыл глаза в своей безликой комнате, где уют создавали портрет Оджалана, автомат и еще дядин потертый ковер, он увидел сидящего на стуле у белой стены человека. Тот сидел скромно, молча, сложив руки на коленях. Продолговатое лицо, очки в тонкой металлической оправе, рубашечка, брючки. И только выбивался из образа банковского служащего пистолет «Глок» в кобуре на поясе. Он ее не скрывал.
— Доброе утро, — он чуть наклонил голову, поправил очки и сказал: — Я немного ограничен во времени. Посмотрите эти фотографии, — он привстал и протянул Салару пачку фото.
Салар с трудом узнал себя, тринадцатилетнего, стоящего на коленях рядом с окровавленным отцом. Его страшный сон, который уже подернулся туманом времени, вдруг стал таким ярким, что ослепил, обескуражил.
— Вы были юны, — снисходительно сказал незнакомец. — Ваши товарищи-курды не будут с вами строги, наверное, не заподозрят в работе на турецкую полицию. Хотя случаи вербовки детей, подростков все же были… Зато ваш дядя. Вот возьмите, это должно вас заинтересовать. Вы же узнаете его почерк?
В дрожащих руках Салар держал собственноручно написанное дядей согласие работать на турецкую полицию взамен на освобождение племянника и выдачу трупов родителей мальчишки и семьи самого дяди — жены и дочери. Салар не знал, что дядя все-таки похоронил родителей как положено. Карван не рассказывал.