– Вадя, подожди!
И повернулась к полякам:
– Шляхта хочет купить себе красивую русскую девочку? Правда, паны?
Они оба с готовностью улыбнулись сальными улыбками.
– А паны мають гроши? – спросила она.
– О, конечно,– и оба поляка быстро достали из карманов бумажники, набитые советскими и польскими деньгами.
– Ну-ка, ну-ка! Дайте я посчитаю, хватит ли у вас денег на такую девочку! – потребовала она деньги. Поляки, чувствуя на себе взгляды окружающих журналистов, неохотно вручили ей деньги.
Аня сложила вместе две пачки их денег и небрежно пролистнула их, как колоду карт.
– И это все? Да вы же нищие! Русские девочки стоят дороже! – и она швырнула все деньги на пол, прямо к их ногам.
И пока поляки, красные от унижения и бешенства, собирали с пола свои десятки и двадцатипятирублевки, она сказала:
– Вадя, напои их, пожалуйста! Я хочу, чтоб они были пьяные!
Я напоил поляков армянским коньяком, а потом – уже в баре Дома кино – я поил коньяком каких-то французов, а затем – в Доме художника – каких-то грузин и немцев… И только после всего этого мы с ней приехали в гостиницу «Армения» – далеко за полночь. Я сунул швейцару десятку, и он без звука открыл нам парадную дверь. Мы поднялись на второй этаж, там сидела ночная дежурная лет тридцати и с халой на голове, в ее обязанности входило следить, чтобы ни одна дама не оставалась в гостиничных номерах после одиннадцати вечера. Но не успела она и рта открыть, как я положил перед ней двадцать пять рублей, и она тут же вручила мне ключ от номера и еще спросила, не нужно ли нам чаю или кофе. Но нам нужна была только постель. Мы вошли в номер и бросились раздевать друг друга – я срывал с Ани платье и лифчик, a oна, хохоча, стаскивала с меня брюки и трусы, которые никак не снимались, потому что мешал мой вздыбленный памятник космонавтам. Но, наконец, она справилась с моими трусами и опустилась передо мной на колени. И, держа этот памятник двумя руками, вдруг сказала с болью, как выдохнула:
– И все-то у вас получается! И кино, и бабы!
– У кого – у «вас»? – спросил я в недоумении.
– Ну у вас, евреев!… – И она приблизила к моей «мечте импотента» свои алые, теплые, мягкие губы. Я отстранился.
– Подожди! Ты что – антисемитка?
Не отвечая, она обняла мои колени и потянула к себе. Но я резко схватил ее под мышки, поднял с пола и заглянул в ее пьяные зеленые глаза.
– Ты антисемитка? Отвечай.
– Какая тебе разница? – ответила она устало. – Я твоя жена.
– Нет, – сказал я, чувствуя, как стремительно тает моя «мечта импотента». – Мою мать звали Ханой, и мою дочь будут звать только Ханой и никак иначе! Ты родишь мне Хану?