- А я-то думал, вечерняя газета, - сказал он, но тотчас изменился в лице и встал.
- Что случилось?
После этого он два дня был отрезан от всего мира.
Они явились в карете и хотели увезти его, но, видя, что он болен, решили еще день-другой его не трогать, а пока наводнили весь дом полицейскими и превратили во временную тюрьму. Это был тот самый дом, где родился Редвуд-великан, дом, в котором человек впервые вкусил Гераклеофорбию; Редвуд-отец уже восемь лет как овдовел и теперь жил здесь совсем один.
Он сильно поседел за эти годы, острая бородка стала совсем белая, но карие глаза смотрели живо и молодо. Он по-прежнему был сухощав, говорил негромко и учтиво, а в чертах его появилась та особенная значительность, которую нелегко определить словами: ее рождают годы раздумий над великими вопросами. Полицейский чин, явившийся арестовать Редвуда, был озадачен уж очень не вязалась наружность этого человека с чудовищными злодеяниями, в которых его обвиняли.
- Надо же, - сказал чин своему помощнику. - Этот старикан из кожи вон лез, хотел всю землю перевернуть вверх тормашками, а с виду он ни дать ни взять мирный деревенский житель из благородных. А вот наш судья Бейдроби уж так печется о порядке и приличии, а рыло у него, как у борова. И потом - у кого какая манера! Этот вон какой обходительный, а наш знай фыркает да рычит. Стало быть, по видимости не суди, копай глубже - верно я говорю?
Но недолго полицейским пришлось хвалить Редвуда за обходительность. Он оказался очень беспокойным арестантом, и под конец они сказали ему наотрез: хватит приставать да расспрашивать, и газет он тоже не получит. Вдобавок они произвели небольшой обыск и отобрали даже те газеты, которые у него были. Уж он и кричал и пробовал увещевать их - все напрасно.
- Как же вы не понимаете, - повторял он снова и снова, - мой сын попал в беду, мой единственный сын! Меня сын заботит, а вовсе не Пища.
- Ничего не могу вам про него сказать, сэр, - ответил полицейский чин. - И рад бы, но у нас строгий приказ.
- Кто отдал такой приказ?
- Ну, уж это, сэр... - чин развел руками и направился к двери...
- Все шагает из угла в угол, - докладывал потом второй полицейский начальнику. - Это хорошо. Может, малость поуспокоится.
- Хорошо бы, - согласился начальник. - По правде сказать, я про это и не думал, а ведь тот великан, что связался с принцессой, нашему старику родной сын.
Трое полицейских переглянулись.
- Тогда ему, конечно, трудновато, - сказал наконец третий.
Как постепенно выяснилось, Редвуд еще не совсем понимал, что он отрезан от внешнего мира как бы железным занавесом. Охрана слышала, как он подходил к двери, дергал ручку и гремел замком; потом доносился голос часового, стоявшего на площадке лестницы, он уговаривал ученого не шуметь: так, мол, не годится. Затем они слышали, что он подходит к окнам, и видели, как прохожие поглядывают наверх.