— Я пришла сюда, — сказала леди Харман, — чтобы разумно поговорить…
— Но увидели, что у меня тоже есть разум! — перебил ее сэр Айзек, сдерживая крик. — У меня тоже есть разум!
— Вы это считаете… разумом? А я — нет, — сказала леди Харман и вдруг расплакалась.
Спасая остатки достоинства, она ушла. Он не потрудился открыть перед ней дверь и стоял, чуть сгорбившись, глядя ей вслед и сознавая, что одержал верх в споре.
В тот вечер, отпустив горничную, леди Харман некоторое время сидела на низеньком стульчике у камина; сначала она обдумывала события минувшего дня, а потом впала в такое состояние, когда человек не столько думает, сколько сидит в такой позе, будто думает. Скоро она ляжет спать, не зная, что ее ждет завтра. Она никак не могла прийти в себя после бурной сцены, которую вызвало ничтожное ее неповиновение.
А потом произошло нечто невероятное, настолько невероятное, что и на другой день она не могла решить, что это было — сон или явь. Она услышала тихий, знакомый звук. Этого она ожидала меньше всего на свете и резко обернулась. Оклеенная обоями дверь из комнаты мужа приотворилась, потом открылась пошире, и в щель просунулась его голова, имевшая не совсем достойный вид. Волосы были всклокочены, видимо, он уже лежал и вскочил с постели.
Несколько секунд он, не отрываясь, смотрел на нее смущенно и испытующе, а потом все его тело, облаченное в полосатую пижаму, всунулось вслед за головой в комнату. Он виновато подошел к ней.
— Элли, — прошептал он. — Элли!
Она запахнула на себе халат и встала.
— В чем дело, Айзек? — спросила она, удивленная и смущенная этим вторжением.
— Элли, — сказал он все так же шепотом. — Давай помиримся.
— Мне нужна свобода, — сказала она, помолчав.
— Не будь глупой, Элли, — прошептал он с упреком, медленно подходя к ней. — Помиримся. Брось эти глупости.
Она покачала головой.
— Мы должны договориться. Ты не можешь разъезжать одна бог весть куда, мы должны… должны быть разумны.
Он остановился в трех шагах от нее. В его бегающих глазах теперь не было ни грусти, ни ласковой теплоты — ничего, кроме страсти.
— Послушай, — сказал он. — Все это вздор… Элли, старушка, давай… Давай помиримся.
Она посмотрела на него, и ей вдруг стало ясно, что она вовсе не боится его, что ей это только казалось. Она упрямо покачала головой.
— Это же неразумно, — сказал он. — Ведь мы были самыми счастливыми людьми на свете… В разумных пределах ты можешь иметь все, чего захочешь.
Предложив ей эту сделку, он замолчал.
— Мне нужна независимость, — сказала она.
— Независимость! — отозвался он. — Независимость! Какая еще независимость?