Рыжая тиранка не на шутку разозлилась.
Так ей и надо, мстительно усмехнулся Джонас. Все начиналось так гладко, а кончилось враздрыг… Сознание того, что сам-де во всем виноват, никогда еще не способствовало поднятию настроения.
В домике было темно. Джонас вошел и сразу посмотрел на постель… Ясно. До бросания монеты у них не дошло. Что ж, фактическое владение — это уже девять десятых права собственности.
Ни единого звука не доносилось от спящего на койке Эмерсона. Ну и слава Богу. Не хватало еще придумывать разумные объяснения своему долгому отсутствию! Эмерсон Эймс не показался Джонасу тем человеком, которому можно навешать лапшу на уши.
Он хмуро расстелил на полу извлеченный из стенного шкафа пропахший сыростью спальный мешок, торопливо разделся и только собрался залезть внутрь, как раздался сонный голос Эмерсона:
— Что-то ты рановато! Неужели моя дочь выкинула тебя из постели?
Проглотив готовые сорваться с языка проклятия, Джонас решил избежать неприятного допроса:
— Знаешь, Эм, твоя дочь мне кого-то напоминает.
— Конечно, знаю! Я и сам частенько думал об этом.
— Правда? — невольно заинтересовался Джонас. Это неуловимое сходство просто не давало ему покоя.
— Так точно. Несколько лет назад я наконец понял кого. Смотри — маленькая, рыжая, острая на язык, держится с королевской надменностью, особенно с мужчинами. Резкая и опасная, как удар хлыста. Ну?
Представь ее в белом атласе и в огромном гофрированном воротнике.
— Боже милосердный! Юная Елизавета I!
— Вот именно! — довольно хмыкнул Эмерсон. — Смотри, как бы тебе не разделить печальную судьбу графа Эссекса!
Джонас без труда вспомнил, как Девственная Королева велела казнить своего бывшего любовника, блистательного графа Эссекса.
— Находясь рядом с твоей дочерью, я меньше всего тревожусь о своей голове! — грубо ответил он.
— Ясное дело, — захихикал Эмерсон. — Послушай моего совета, сынок. Добрая королева Елизавета умела постоять за себя. Льщу себя надеждой, что мне Удалось научить этому и свою дочь.
— Еще как удалось, — проворчал Джонас. — Ты даже перестарался, Эмерсон.
— Может быть. Когда Верити поучает, она и впрямь невыносима. Зато когда улыбается…
— Ты абсолютно прав, — тихо ответил Джонас.
Подперев подбородок, он задумчиво уставился в ночную тьму за окном. Да, улыбка была обоюдоострым оружием Верити Эймс. Эта улыбка могла пробудить джентльмена, спящего в душе каждого не совсем огрубевшего мужчины, или же превратить в зверя мужлана.
Такие не остановятся перед искушением осквернить и испоганить трогательную невинность и отзывчивость, сияющие в улыбающемся лице Верити.