Холли буквально ощущала борьбу, идущую у мужа в душе. Борьбу между искушением и честью. Вожделением и великодушием. Страстью и состраданием.
И когда она уже начала было бояться, что низменные чувства победят в этой борьбе, Остин провел тыльной стороной руки по ее щеке с завораживающей нежностью, которую Холли и не надеялась больше ощутить.
— Ты отлично выбрала себе оружие, женщина. Теперь мой черед сделать выбор.
Произнеся это загадочное предостережение, Остин развернулся и вышел, оставив ее одну.
Услышав стук засова, Холли бессильно упала на скамью у окна, задрожав, точно тростник на ветру. Возможно, Остин больше не вернется к ней, но, доказав ему, что он не чудовище, каким был его дед, она, по крайней мере, не нанесла рану его душе. Едва сдерживая слезы, Холли подумала, как плохо, что она не может сказать то же самое про свое сердце.
Сон не шел к ней. Холли крутилась в постели, казалось, ставшей вдвое шире с прошлой ночи, когда она лежала здесь со своим супругом. Пуховая перина грозила поглотить ее. Одеяла и простыни спутывали ей ноги, так что в конце концов Холли отшвырнула их. Даже тончайшая рубашка будто душила ее, стягивая петлей шею. Не в силах болыпе терпеть, Холли стащила рубашку с себя и бросила ее на пол, решив спать так, как привыкла сызмальства.
Но ласковое прикосновение прохладного ночного воздуха к обнаженной груди лишь напоминало ей, что она больше не ребенок.
Сон пришел к ней неожиданно, наполненный лихорадочными видениями. Вдруг очнувшись, Холли обнаружила, что одиночество ее нарушено: у кровати виднеется чья-то тень. Голос разума поспешил предостеречь ее, но какой-то первобытный инстинкт с радостью приветствовал это воплощение ее сокровенных желаний.
Ее тело с готовностью откликнулось, когда он, объятый мраком, опустился на нее: самодовольный сатир, наполовину ангел, наполовину дьявол.
Он избегал целовать ее в губы.
Этот ласковый Остин, порожденный светом звезд и темнотой, прикоснулся устами к ее виску, очертил языком нежные раковины ее ушей, ткнулся в подбородок, затем, подавшись вниз, прильнул к пульсирующей жилке на шее. Холли удовлетворенно улыбнулась в темноте.
Зачарованная его ласками, она захотела прикоснуться к нему, но тотчас же стиснула руки в кулаки, испугавшись, что, если она уступит этому искушению, он снова растает, превратившись в туман вожделения, из которого она призвала его.
Язык Остина прикоснулся к ее соску, и Холли испытала острое наслаждение. Не в силах устоять перед его настойчивыми губами, она изогнулась. Ее пышная грудь вызывала восторженное поклонение, знавала и язвительные насмешки, но еще никогда ее не ласкали с такой страстью.