Гелена стояла на крыльце, точно окаменевшая. Глаза заволакивались горячими слезами, в ней все оцепенело — и надежды, и животворная любовь девушки, как не распустившаяся утром роза, со смятыми и растоптанными лепестками…
Поджигатели бросили на землю факелы. Бросили их не под ноги женщинам, защищавшим свой город, а на разбитую беглецами Чигиринскую дорогу.
За Чигирином дорога тянулась по прибрежному лесу. Ротмистру приходилось все подгонять и подгонять изморенных коней, чтобы присоединиться к войску коронного гетмана. До каких пор надо остерегаться, опасаясь, как бы тебя не заарканили татары?
А коронный гетман Потоцкий теперь топил в вине свои заботы и горе. И надо же, такое горе, пресвятая матерь божья, свалилось именно на гетманскую голову. Но не меньшей бедой являлся для него и Калиновский, который своими безрассудными, противоречивыми действиями выворачивал душу коронному гетману.
Только неожиданная весть о восстании казацких полков на Днепре отрезвила Калиновского. Он повернул свое войско на Корсунь. А чтобы в Чигирине и окрестных селах не подумали, что он испугался восстания казаков Хмельницкого, приказал жечь все казацкие селения.
— Жечь все, что принадлежит казакам! — беснуясь, приказывал Комаровскому в Чигирине.
По этим следам и скакал ротмистр Скшетуский, догоняя коронное войско. Его не оставляла мысль о Гелене. Девушка доверчиво отдалась ему в такие страшные минуты жизни. Казалось, что он до сих пор слышит ее ужасный крик, долетевший до его слуха, когда он поспешно выезжал со двора.
«А, что мне до этого!» — старался избавиться от навязчивых мыслей. Но образ девушки, опозоренной и брошенной им в такое тревожное время, не покидал его ни на минуту. Все-таки мучило угрызение совести. Он оглядывался, словно хотел убедиться, не гонится ли за ним то девичье горе.
Скшетуский прискакал в Корсунь, когда закончился совет гетмана с командирами его сборных войск.
— Наконец я вижу живого свидетеля! — воскликнул Потоцкий. — Неужели это правда, что меня постигло такое горе, пан Ежи?
— По приказу пана Шемберга я должен был оставить войско пана Стефана, ваша милость, — начал издалека Скшетуский, догадывавшийся, что другие вестники могли опередить его: разве знаешь, что они наговорили гетману со страху?
— Горе мое, печаль моя, по моей вине!.. — зарыдал коронный гетман, закрыв обеими руками лицо.
Скшетуский понял, что коронному гетману известно больше, чем он мог ему сообщить. Несчастный отец уже оплакивает покойника Стефана.
— Сколько татар бросил тот предатель на войско пана Шемберга? — тем временем выяснял у Скшетуского гетман Калиновский. — Верно ли, что пятнадцать тысяч жадных на ясырь татар поддерживают Хмельницкого?