Этот разговор был странным, каким-то двухслойным. Они говорили одно, но думали и чувствовали совершенно другое. Привычные значения слов и их сочетаний в нем утратились практически полностью. Саша лгала, но в то же время как будто и не пыталась скрыть того, что говорит неправду. Денис сделал вид, что поверил в эту ложь, но он прекрасно знал и то, что Саша догадалась об этом. Он знал, что случилось что-то плохое, похуже растяжения связок. Но он понял и то, что сейчас не время. Она просила его подождать — вот то единственное, что он понял из разговора совершенно отчетливо, то единственное, в чем не сомневался ни минуты. Единственное, что было правдой. Все остальное было лишь словами либо лишенными смысла, либо имевшими какой-то неведомый, скрытый и совершенно несвойственный смысл. Денис знал и твердо помнил только то, что она просила его подождать. Она не хотела, чтобы он возвращался. Пока — не хотела. И он, собравшись, попрощался с ней — тепло и ласково, как обычно, и принялся ждать. Ждать ее разрешения, ждать пропуска в новый этап своей жизни, который мог получить только от нее.
Дни проходили за днями, а Саша не звонила. Не звонила и не появлялась в его памяти. Только изредка, лишь на короткое мгновение, ее черты снова вырисовывались перед глазами ярко и отчетливо. В такие моменты Денис поначалу чувствовал радость, но со временем, убедившись в том, что Саша, появившись, снова исчезает, подобно миражу, стал даже бояться этих видений. Они поражали его своей убийственной четкостью, которая длилась всего лишь доли секунды, а потом словно набегающая на берег волна прилива снова смывала Сашины черты, и все начиналось сначала.
Тренер просто поражался ему. Еще никогда в жизни, за десять с лишним лет работы, он не видел, чтобы Денис так работал во время тренировок. Однажды он даже всерьез спросил его о допинге. Денис только нахмурился в ответ и ничего не сказал. Возможно, это и был допинг — простая необходимость физических движений, изматывающих, изнуряющих так, чтобы не осталось сил думать, чувствовать, помнить. Хотя элементарного смысла в этих движениях порой было недостаточно — за прошедшие дни Денис не сделал практически ни одного грамотного шага на поле, ни одной более-менее обдуманной подачи. Он просто носился по полю, стараясь загнать себя, измучить, лишить сил. Так было проще и быстрее уснуть — потом, после того, как шум трибун стихнет и он останется один в гостиничном номере, наедине с притихшим телефонным аппаратом.
Ждать было слишком трудно, слишком тяжело. Два или три раза он не выдерживал — хватал телефонную трубку и принимался лихорадочно нажимать на кнопки, в ярости отбрасывая ее прочь после восьмого или девятого гудка телефонного эфира. Иногда ему казалось, что Саша слышит эти звонки, что на самом деле она сейчас дома, просто не хочет снимать трубку, зная, что это звонит Денис. Он почти видел ее, сидящей на диване, отвернувшись к окну, ожидающей, когда же наконец замолчит проклятый телефон. В такие моменты его охватывала ярость и злость, но эти чувства быстро проходили, снова уступая свое место щемящему сердце страху.