Но зрелости… зрелости пусть позавидуют и молодые, и старые. Когда мужчина знает и умеет, как вознести женщину до головокружительного безумия, когда она вместе с ним создает ореол неповторимости, — тогда наступает гармония, миг удачи, счастье, удовлетворение. Называйте как хотите. Это когда можно идти и стреляться ради одного взгляда и вздоха.
На кухне, на удивление Бориса, к стене был прибит отрывной, истонченный уже наполовину календарь — совсем как в послевоенные годы, если верить старым фильмам. Уловив его взгляд, Люда улыбнулась:
— Я в детстве каждое лето жила в деревне. Там такие же. И бабушка разрешала вечером отрывать по «прожитому» листочку. Я их собирала и пересчитывала, насколько повзрослела. — Она подошла к стенке, оторвала сразу несколько листков. — Скоро лету конец. Ты любишь лето?
— Само собой.
— А я не очень. Особенно его начало. Обязательно с десяток звонков. «Алло, это я» — и столетней давности друг, молчавший год. «Чего вспомнил?» — «Давай встретимся». — «Что, жена уехала?» Молчание. Угадала. Противно.
— А что еще не нравится? — попытался увести от щекотливой темы Борис. Ему выпало нарезать лук, и теперь он лишь косил на стол, чтобы не заплакать.
— Утро не люблю. Вечер лучше, когда все еще впереди.
Такое могла сказать, конечно, только незамужняя женщина.
— Ночь — да, ночь — благо, — продолжала делиться хозяйка. Борис уже и не рад был, что вызвал ее на откровенность: женщины сейчас каются, а потом начинают плакать и мстить тем, кто знает их тайны. — Утром же все кончается: хоть случайный, хоть тщательно подготовленный мужчиной экспромт. Утром неизвестно в который раз обнаруживаешь, хотя и стараешься этого не делать, что ты — одна. Одинока. Что косишься?
— Лук.
Ответ удовлетворил, и она продолжила, словно не было перерыва в монологе:
— Что среди всех лысых, кучерявых, причесанных, шляпо-или кепконосцев, идущих под окнами, нет твоего. Хотя — открой окно, кашляни негромко, и сколько окажется их, задравших головы кверху?
— Я бы, наверное, задрал, — признался Борис.
— А вообще-то мне нравятся мужчины, балдеющие от красивых женщин. Умеющие рассмотреть и оценить женскую красоту. Я-то что, я могу и телеграфный столб закадрить, если надо, а вот когда тебя саму выделят и оценят… Чего так мелко режешь? Терпеливый, что ли?
Люда отобрала доску с измельченным луком, достала из хлебницы батон.
— Только, пожалуйста, не так мелко, как лук. Слушай, я, наверное, шокирую тебя своими откровениями?
— Ну-у, на работе ты несколько другая, если честно, — не стал отрицать Соломатин.